20 января.
Съ крестьянскаго постоялаго двора, куда я укрылся отъ непогоды, пишу вамъ, любезная Лотта! Съ-той-норы, какъ судьба занесла меня въ Д*, въ это жалкое гнѣздо совершенно чуждыхъ моему сердцу людей, съ-той-поры даже побужденья не было у меня вамъ писать. Здѣсь же, въ тѣсной лачугѣ, въ уединеніи -- здѣсь первая моя мысль была о тебѣ! Да, Лотта, живая память о тебѣ, образъ твой -- не успѣлъ я переступить порога -- встрѣтили меня здѣсь! То же чувство, о Боже, такъ тёпло, такъ свято! Здѣсь. гдѣ мой окно занесено снѣгомъ, гдѣ мятели, вьюга, непогода кругомъ -- здѣсь опять первая, блаженная моя минута!
Если бъ вы меня видѣли, моя добрая, въ городскомъ омутѣ! Духъ сякнетъ. Ни минуты полноты сердечной; ни часу отдыха обиженной душѣ; такъ пусто, пусто все! Стоишь какъ передъ кунстъ-камерой; смотришь, какъ передвигаются куколки, и часто спрашиваешь себя: не оптическій ли это обманъ? Попробуешь вмѣшаться въ игру -- глядь, тобой играютъ, какъ маріонеткой. И задумаешься, и схватишь чью-нибудь руку; а рука-то деревянная -- и ужасъ возьметъ!
Иногда, съ наступленіемъ ночи, думаешь освѣжить себя восходомъ солнца; настанетъ день -- на луну разсчитываешь. Нѣтъ тебѣ ни того, ни другого! И не знаешь, зачѣмъ встаёшь, зачѣмъ идёшь спать. Дрождей, подымавшихъ жизнь -- ихъ нѣтъ! Радости, что въ ночи убаюкивала, что до зари на пиръ пробуждала -- нѣтъ ее! нѣтъ!
Въ цѣломъ городѣ встрѣтилъ я только одно женственное женское существо -- дѣвицу Б*. Она походитъ на васъ, милая Лотта, если можно походить на васъ! "Э!" скажете вы, "господинъ-то на комплименты пустился!" И что же? Въ этомъ немножко и правды есть. Съ нѣкоторыхъ поръ, я сталъ очень любезенъ -- потому-что нельзя же иначе -- и острю, и женщины говорятъ: "никто такъ тонко польстить не умѣетъ!" И лгать такъ безсовѣстно, потому-что здѣсь и безъ этого нельзя -- понимаете? Я заговорилъ о дѣвицѣ Б*. У нея много души; объ этомъ говорятъ ея голубые глаза. Ея свѣтское положеніе ей въ тягость: оно наперекоръ всѣмъ ея желаніямъ. Она рвётся изъ омута, и мы по цѣлымъ часамъ фантазируемъ о чистыхъ радостяхъ сельской жизни и о васъ, моя несравненная. Какъ часто бываетъ она вынуждена платить вамъ дань удивленія! Нѣтъ, не вынуждена; она это дѣлаетъ добровольно, и всегда слушаетъ съ удовольствіемъ, когда говорятъ о васъ. Она любитъ васъ искренно.
О, быть бы мнѣ у ногъ вашихъ, а малюткамъ нашимъ -- вокругъ бы насъ. Какъ они рѣзвятся, милыя! Зашумятъ ли очень -- у меня сказка въ запасѣ; такая страшная... И прижались ко мнѣ, и притихли всѣ.
Буря миновала и снѣжное поле блеститъ въ лучахъ заходящаго солнца. А я -- я долженъ опять въ свою трущобу? прощайте! Альбертъ -- у васъ? и -- какъ онъ? Да проститъ мнѣ Господь этотъ вопросъ!
8 февраля.
Вотъ уже восемь дней, какъ у насъ погода отвратительная; а мнѣ легче. Что пользы въ хорошемъ днѣ? испортятъ же люди, какой бы ни былъ день! Теперь, когда дождь, слякоть, изморозь на дворѣ, теперь имъ портитъ нечего. Такъ скверно, и этакъ скверно; стало-быть всё равно, всё хорошо. Въ солнечное утро мнѣ ещё больнѣй за нихъ; день-то, думаешь, вѣдь сгубятъ себѣ! Вѣдь нѣтъ ничего, чего бы они не портили себѣ, изъ-за чего бы не губили другъ друга! Здоровье, доброе имя, рѣдкіе часы свободы -- всё перепакостятъ; и все отъ узкости, тупости, неразвитости пониманій! А со стороны послушаешь -- всё изъ участья, всё съ лучшимъ намѣреніемъ. На колѣнахъ просилъ бы ихъ, иной разъ, не терзать такъ жестоко своихъ внутренностей!
17 февраля.