Когда она поднесла её ко рту, птичка такъ прильнула къ ея алымъ губкамъ, какъ бы сознавала блаженство, которымъ дышали онѣ!
"Она и васъ должна поцаловать!" сказала она, протянувъ руку къ моему рту. Птичка описала полукругъ -- и нѣжное, повторённое прикосновеніе ея клювика было тонко, обаятельно, какъ предвкушеніе, какъ чаяніе блаженной любви.
"Ея поцалуй", сказалъ я: "не вовсе безкорыстенъ. Она ждётъ пищи и, недовольная пустой лаской, смотрите, отворачивается."
"Она и кушаетъ у меня изо рта", сказала Лотта, взявъ нѣсколько коноплянныхъ сѣмячекъ въ ротъ и поднося къ нему птичку съ живой улыбкой, съ выраженіемъ чистѣйшей любви.
Я отвернулся. Она не должна была, ей не слѣдовало пробуждать мою впечатлительность этими картинками дѣтской радости и невиннаго счастья. Мое усталое сердце засыпаетъ иногда въ равнодушіи къ жизни; но чутокъ и кратокъ его сонъ... А впрочемъ, почему жь и не такъ? Она вполнѣ довѣряетъ мнѣ; она знаетъ, какъ я её люблю!
15 сентября.
Можно съ ума сойти, Вильгельмъ, отъ одной мысли, что есть люди, у которыхъ и капли-то чувства нѣтъ къ тому, что ещё имѣетъ какую-нибудь цѣну на землѣ!
Я писалъ тебѣ объ орѣшникахъ, подъ которыми мы сидѣли съ Лоттой, когда навѣщали почтеннаго проповѣдника въ мѣстечкѣ С. Чудные орѣшники! Богъ свидѣтель, какъ отрадна была ихъ тѣнь; какъ широко, величественно были раскинуты ихъ сучья; какъ милъ, уютенъ былъ пасторскій дворикъ въ ихъ прохладной тѣни! Самая память о почтенномъ старцѣ, который ихъ сажалъ, какую она прелесть придавала имъ! Да, здѣшній школьный учитель иначе не говоритъ о нёмъ, какъ съ чувствомъ глубокаго благочестія. Повѣришь ли, даже у учителя выступили слезы на глазахъ, когда онъ сказалъ мнѣ, что орѣшники срублены. Срублены! Съума бы сойти, убить бы собаку, что занесла имъ первый ударъ! Каково же было мнѣ это слышать, мнѣ который плакать мотовъ, когда на иномъ дворѣ въ двухъ деревьевъ одно засохнетъ?
Но и тутъ, порадуйся дружокъ, чувство-то человѣческое вѣдь заговорило, отстояло: понимаешь -- вѣдь одно-то деревцо уцѣлѣло!
Постойте, госпожа-пасторша, остальныя вамъ отзовутся на маслѣ и яицахъ и на прочемъ иномъ, когда подойдётъ дѣло къ праздникамъ. Да, это она, жена новаго пастора (наши старики умерли), сухопарое существо, имѣющее причину ничего не любить, потому-что её не терпитъ никто -- это она порубила мои деревья. Вся деревня ворчитъ. Она нанесла кровную обиду всѣмъ. Дура! Воображаетъ, что она учоная: объясняетъ каноны, кормить надъ морально-критической реформаціей христіанства, и туда же пожимаетъ плечами, когда говорятъ о Лафатерѣ; кашляетъ сухимъ кашлемъ, и оттого въ цѣломъ божьемъ мірѣ ни въ комъ неймётъ радости. Да, только такой креатурѣ и можно было срубать мои орѣшники! Видишь ли, я какъ-то не приду ещё въ себя. Представь: жолтый листъ засоряетъ ей дворъ, портитъ воздухъ, листья отнимаютъ свѣтъ, а когда поспѣютъ орѣхи, мальчишки сбиваютъ ихъ каменьями! Это, изволишь видѣть, дѣйствуетъ на ея нервы; мѣшаетъ ея комбинаціямъ надъ бреднями Земмлера, Михаэлиса и Кенникота. Каково?