Да, съ каждымъ днёмъ убѣждаюсь я твёрже и твёрже, что болѣе ли, менѣе ли на землѣ однимъ существомъ, право, всё равно.
Къ Лоттѣ пришла подруга. Я вышелъ въ другую комнату; развернулъ книгу; но не могъ читать -- и вотъ пишу къ тебѣ.
Онѣ тихо разговариваютъ, разсказываютъ городскія новости: та замужъ выходитъ; другая больна, очень больна; у третьей кашель сухой, осунулось лицо, безпрестанные обмороки. Гроша не дамъ за ея жизнь. N N также боленъ -- весь распухъ. И между-тѣмъ какъ барыньки мои говорятъ о больныхъ, какъ о первомъ встрѣчномъ, моё несчастное воображеніе переноситъ, сажаетъ меня къ ихъ изголовью. О, какъ они отворачиваются отъ смерти! какъ они... И я обернулся: тамъ платья Лотты, тутъ письмена Альберта, и эта мебель, и эта чернильница... Смотрю и думаю: видишь ли, какъ ты сроднился, чѣмъ ты сталъ для друзей. Ты имъ достоинства образецъ; ты часто ихъ душа и радость; то же они и твоему сердцу. А случись, что уйдешь, что навсегда ихъ оставишь -- долго ли они, надолго ли они будутъ помнить о тебѣ?
О, какъ мимолётенъ человѣкъ! Даже тамъ, гдѣ отсутствіе его незамѣтный пробѣлъ въ судьбѣ другихъ, гдѣ онъ такъ много значитъ -- и тамъ-то онъ, и ещё какъ скоро, исчезаетъ изъ ихъ памяти!
27 октября.
Право, иной разъ распоролъ бы себѣ грудь или размозжилъ бы себѣ черепъ при мысли, что люди могутъ такъ мало любить одинъ другого, такъ мало сочувствовать другъ другу. Ахъ, этой любви, радости, теплоты сердечной не дастъ никто, если нѣтъ ихъ въ самомъ тебѣ; и бей сердце блаженствомъ черезъ край, имъ не согрѣешь того, кто, какъ холодная глыба, не дастъ отъ себя и ростка.
27 октября, вечеромъ.
Я взысканъ столь многимъ, а моё чувство къ ней поглощаетъ всё. Я владѣю столь многимъ, а безъ неё -- всё ничто.
30 октября.
Сто разъ уже покушался я упасть ей на грудь! Одинъ Богъ вѣдаетъ, во что обходятся мнѣ искушенія передъ лицомъ любезнѣйшаго изъ созданій. Видѣть -- и тронуть не смѣть; а побужденіе тронуть, схватить -- такъ естественно, такъ человѣчно. Дѣти, вѣрные своей природѣ, не хватаются ли за всё, что приглянется имъ? А я?!