3 ноября.
Богъ свидѣтель, я ложусь спать часто съ желаніемъ, даже съ надеждой не встать вовсе. Утромъ раскрою глаза, взгляну на солнце -- и горе мнѣ! О если бы причуда, охота къ чему-нибудь овладѣла мной, если бъ я могъ на неудачу, на третье лице сложить причину моего недовольства, оно бы меньше тяготѣло на мнѣ. На бѣду, я самъ причиной всему; во мнѣ одномъ начало вины -- нѣтъ, не вины! Довольно, если скажу, что во мнѣ источникъ моихъ бѣдъ, какъ нѣкогда онъ мнѣ былъ источникомъ радостей. Не тотъ же ли я, который -- давно ли? -- всюду приносилъ съ собою свой рай, котораго сердце обнимало весь міръ? Оно обнищало, не бьётся восторгами; сухи глаза и мысли, давно не орошонныя слезами, провели уже морщину на лбу. Я лишился лучшаго сокровища въ жизни -- силы творческой, силы святой. Отлетѣли чары фантазіи -- и моимъ страданіямъ исхода нѣтъ.
Подойдёшь къ окну: напрасно борется туманъ съ лучами молодого утра; оно встаётъ надъ утёсами и, лучезарное, золотитъ поблёклую ниву. Напрасно обезлиственныя ивы наклонились надъ рѣкой; она сквозитъ межъ нихъ, блещетъ, вьётся и ластится. О, что же во мнѣ, если и эта всегда дивная природа, какъ размалёванный подносъ передо мной! если ея чудеса не могутъ и капли-то прежней радости накачать изъ этого сердца въ эту башку, и весь онъ, ещё ражій съ виду дѣтина, передъ лицомъ Бога, какъ разсохшееся ведро, какъ пустой ковшъ! О, я не разъ припадалъ къ нему, не разъ уже молилъ о слезахъ, какъ молитъ пахарь о дождѣ, когда небо лежитъ раскалённымъ сводомъ, а земля какъ порохъ подъ пятой! Увы, Богъ посылаетъ ненастье и ведра не мольбамъ неистовымъ, и времена, о которыхъ одно воспоминаніе меня мучаетъ теперь, не потому ли составляли моё блаженство, что я тогда съ тихимъ трепетомъ ждалъ Его благодати и отъ глубины чистаго, благодарнаго сердца шолъ за встрѣчу ей?
8 ноября.
Она въ невоздержности упрекнула меня -- и какъ высказанъ былъ упрёкъ! Въ невоздержности, увлёкшись стаканомъ вина, я выпилъ какъ-то бутылку. "О, не дѣлайте этого", сказала она: "подумайте о Лоттѣ!" -- "Подумать?" отвѣчалъ я: "я думаю! Нѣтъ, я не думаю. Вы вѣчно со мной!"
Сегодня сидѣлъ я съ нею на томъ мѣстѣ, откуда она -- помнишь -- уѣзжая въ шарабанѣ, обернулась. И вотъ, чтобъ отвлечь мои мысли, она заговорила о чёмъ-то... Милый мой, я гибну! Она дѣлаетъ со мной всё, что ей вздумается.
15 ноября.
Благодарю тебя, Вильгельмъ, за сердечное слово, за участіе твоё! Прошу тебя, успокойся. Дай мнѣ выстрадаться. Какъ я ни жалокъ -- поборемся ещё. Религію уважаю. Знаю, что многимъ страдальцамъ, многимъ чающимъ движенія воды -- она ключъ цѣлебный. Развѣ Сынъ Божій не говоритъ, что съ Нимъ будутъ только тѣ, которыхъ Ему Отецъ пошлётъ? А если...
Прошу, этихъ словъ не толкуй превратно -- не въ насмѣшку высказаны они; ими говоритъ душа моя; её же исповѣдую тебѣ; иначе лучше кончить, какъ и вообще не трачу словъ на то, чего не знаю. Выстрадать свою долю, до дна испить свою чашу -- не въ этомъ ли завѣтъ нашей судьбы? И если устамъ человѣческимъ Бога небеснаго была горька та чаша, я ли лукаво скажу, что она сладка? Мнѣ ли, въ тѣ минуты, когда всё существо моё трепещетъ межъ бытіёмъ и небытіёмъ, когда моё прошедшее, какъ молнія надъ тёмной бездной будущаго, и эта дивная природа преображается въ хаосъ передо мной -- мнѣ ли не внять слову: слабѣютъ твои послѣднія силы, несдержимо паденье, нравственное твоё паденье, и скоро не властно будетъ животное воззвать къ силамъ падшаго духа! Ещё я человѣкъ -- и устыжусь ли молитвы: Боже мой, Боже, почто оставилъ меня!
17 ноября.