Часъ былъ обѣденный; ѣсть не хотѣлось мнѣ. Я шолъ берегомъ рѣки. Снѣжная глушь кругомъ. Рѣзкій, холодный вѣтеръ дулъ изъ ущелья; сѣрыя въ клочьяхъ тучи быстро неслись надъ головой, застилая всю долину, весь горизонтъ.
Издали вижу: человѣкъ въ зелёномъ, разодранномъ кафтанѣ шныряетъ по утёсамъ, нагибается и какъ-будто ищетъ травъ. Я направился къ нему, и когда подошолъ ближе, когда хрустъ ледяной коры заставилъ его оглянуться, его интересная физіономія поразила меня. Его лицо выражало простоту и добродушіе; но тихая, какъ бы подавленная грусть составляла какъ главную, общую черту. Его чорные волосы, зачесанные спереди на обѣ стороны, придерживались двумя большими булавками; остальные были собраны сзади въ одну большую косу, падавшую вдоль спины отъ затылка до поясницы. Судя по его одеждѣ я заключилъ, что онъ простолюдинъ, и не затруднился его спросить: чего онъ ищетъ? "Ищу", отвѣчалъ онъ, съ глубокимъ вздохомъ: "цвѣтовъ и не нахожу." -- "Зима", отвѣчалъ я, невольно улыбаясь: "время не то." -- "Цвѣты бываютъ всякіе", продолжалъ онъ, и спустился ко мнѣ съ пригорка. "Въ огородѣ моёмъ есть и розы, и не-тронь-меня двухъ сортовъ; однимъ подарилъ меня отецъ; это полевой цвѣтокъ. Вотъ уже два дня ищу его и не могу найдти!"
Я замѣтилъ что-то недоброе въ его глазахъ и, чтобъ отвлечь его отъ грустной мысли, спросилъ: "Зачѣмъ тебѣ цвѣты?" Странная, судорожная улыбка подёрнула его лицо. "Только не измѣни, смотри", сказалъ онъ, приложивъ палецъ ко рту: "я обѣщалъ букетъ голубкѣ!" -- "Это хорошо", отвѣчалъ я. "О", продолжалъ онъ: "чего у ней нѣтъ? Она богата." --"А всё же твой букетъ ей дороже всего!" -- "О", продолжалъ онъ: "у ней и жемчугъ, и корона есть!" -- "А какъ зовутъ её?" -- "Если бъ германскій Сеймъ уплатилъ мнѣ моё жалованье, я былъ бы другой человѣкъ! Да, было время, когда и мнѣ было хорошо; а теперь, теперь я пропадшій человѣкъ!" Влажный взглядъ къ небу выразилъ всё.
"Такъ ты былъ счастливъ?" спросилъ я. "И какъ ещё! Ахъ, если бъ я могъ, какъ тогда... Тогда хорошо мнѣ было, отрадно, легко, какъ рыбкѣ въ водѣ!"
"Гейнрихъ!" послышался голосъ старухи, шедшей прямо на насъ. "Гейнрихъ! Мы ищемъ тебя. Куда ты запропастился? Обѣдать пора."
"Это вашъ сынъ?" спросилъ я, подойдя къ ней. "Да, бѣдный нашъ сынъ! Тяжолый крестъ послалъ намъ Богъ", отвѣчала она. "Давно ли онъ таковъ?" -- "Съ полгода будетъ, какъ онъ притихъ. Благодареніе Господу и за-то; а передъ тѣмъ цѣлый годъ на цѣпи въ сумасшедшемъ домѣ сидѣлъ. Теперь онъ никого и пальцемъ не тронетъ, только всё съ королями да съ королевами знается. А что за добрый, что за кроткій былъ человѣкъ! Писалъ чёткой, хорошей рукой и кормилъ всѣхъ насъ. Вдругъ сталъ задумчивъ, схватилъ горячку, впалъ въ полууміе, а теперь, какъ видите... Если бы, сударь, вамъ всё разсказать!"
Я прервалъ потокъ ея словъ вопросомъ: "Какое же это было время, которымъ онъ хвалится, когда онъ былъ доволенъ и счастливъ?" -- "Бѣдный безумецъ", сказала она со скорбной улыбкой: "онъ говоритъ про то время, когда не помнилъ себя, когда былъ въ бѣшенствѣ, сидѣлъ на цѣпи. Вотъ чѣмъ хвалится онъ!"
Меня какъ громомъ поразило. Я сунулъ ей монету въ руки и бросился въ сторону.
"Когда ты былъ счастливъ!" повторялъ я, ускоряя шагъ: "когда было тебѣ хорошо, отрадно, легко, какъ рыбкѣ въ водѣ! Боже праведный! Такъ вотъ судьба твоихъ дѣтей? Счастливы они, покуда въ разумъ не придутъ или когда онъ оставитъ ихъ? Несчастный! Завидую твоей горькой долѣ, твоимъ помрачённымъ чувствамъ. Съ надеждами выходишь ты зимой изъ дому искать цвѣтовъ твоей королевѣ, и тихо грустишь, когда не находишь ихъ въ снѣгу. Счастливецъ! Блаженъ ты безуміемъ своимъ. А я, я выхожу безъ надежды, брожу безъ цѣли и возвращаюсь съ тѣмъ же, съ чѣмъ ушолъ. Мечтаешь, чѣмъ бы ты былъ, если бъ Сеймъ уплатилъ тебѣ жалованье? Счастливецъ, онъ вещественнымъ невзгодамъ приписываетъ отсутствіе счастія. Ты не знаешь. ты не чувствуешь, что въ твоёмъ разбитомъ мозгу, въ твоёмъ истерзанномъ сердцѣ -- корень твоихъ золъ; а отъ нихъ никакіе владыки міра тебя не спасутъ!"
Да умрётъ же безнадежно тотъ, кто посмѣётся надъ больнымъ, который по обѣту сердца спѣшитъ къ источнику исцѣленія, будь отъ того сугубѣй его недугъ, печальнѣй его исходъ! Кто покичится надъ кающимся, который несётъ ко святымъ мѣстамъ бремя тяжкихъ сознаній, раны своихъ угрызеній? Съ каждымъ шагомъ, съ каждой язвой на непроторённой осокѣ, льётся въ его душу елей утѣшенія, спадаетъ бремя, стихаетъ голосъ тѣхъ угрызеній. И это мечтой зовёте вы -- вы, пустозвоны на шолковыхъ пуховикахъ? Мечта! О, Боже, ты видишь мои слёзы! Недовольно ли жалкимъ и немощнымъ Ты создалъ человѣка, чтобъ намъ оспаривать и нищенскую-то кроху надежды на Тебя, надежду на корень цѣлебный, на слёзы вертограда? Что же онѣ, какъ не надежда, что Ты и въ тернія вложилъ силу елея? Безчувственъ ли будетъ отецъ-человѣкъ, когда къ нему припадётъ нежданный имъ сынъ и воскликнетъ: я снова твой! А Ты -- Ты небесный Отецъ, не посѣтуй за часъ неурочный, за путь, оконченный до срока. Любому и радость, и горе повсюду; многимъ по сердцу простеръ земли. Я же -- я только съ тобою, только передъ лицомъ твоимъ и жить, и страдать хочу! И Богу-ли-отцу отвергнуть меня?