Вѣрно то, что она твёрдо рѣшилась сдѣлать всё возможное, чтобъ удалить Вертера, и если медлила, то медлила потому, что вполнѣ сознавала, во что это можетъ обойтись ему. Сознавая всю опасность, которой подвергала его, она изыскивала средства къ его спасенію и не могла не внимать голосу говорившаго за него сердца. Съ другой стороны, обстоятельства тѣснили, не допускали отсрочки. Мужъ хранилъ о Вертерѣ совершенное молчаніе; она была вынуждена дѣлать то же, и теперь ей слѣдовало болѣе нежели когда-либо доказать на дѣлѣ уровень, тождество ихъ нравственныхъ наклонностей и пониманій.

Въ тотъ самый день, когда Вертеръ написалъ вышеприведённое письмо къ другу -- это было въ воскресенье вечеромъ, передъ рождественскими праздниками -- онъ засталъ Лотту за дѣтскими игрушками и подарками къ ёлкѣ. Она была одна. Онъ заговорилъ объ ожидавшемъ дѣтей удовольствіи; вспоминалъ о восторгахъ, когда, бывало, внезапно раскроются двери и ослѣпительная огнями ёлка явится съ золотыми плодами и конфектами на блистающей подарками скатерти...

"И васъ", сказала Лотта, скрывая улыбкой смущеніе, "и васъ ожидаетъ нѣчто, если вы... съумѣсте повести себя." -- "Что вы разумѣете", спросилъ онъ, "подъ этимъ словомъ? Какъ могу я, какъ долженъ я повести себя, милая Лотта!" -- "Въ четвергъ", сказала она, "будетъ сочельникъ. Придутъ дѣти, придётъ батюшка; каждый получитъ своё. Придёте, получите и вы... но не прежде." Вертеръ былъ озадаченъ. "Прошу васъ", продолжала она, запинаясь, "прошу ради спокойствія моего; это не должно, не можетъ оставаться такъ!" Онъ отвернулся, началъ ходить по комнатѣ и, скрипя зубами, тихо повторялъ: "это не должно, не можетъ оставаться такъ!"

Лотта, сознавъ его положеніе, поспѣшила развлечь его мысли и сдѣлала ему нѣсколько вопросовъ. Напрасно. "Нѣтъ, Лотта", воскликнулъ онъ, "нѣтъ, я болѣе не увижу васъ!" -- "Почему же нѣтъ, Вертеръ? Вы можете, вы должны видѣться съ нами. Только прошу, о, прошу васъ, умѣрьте, побѣдите себя! О, зачѣмъ вы такъ созданы? Зачѣмъ эта пылкость, эта страсть, эта неукротимая падкость на всё, чему сочувствуете? Прошу же", продолжала она, взявъ его за руку, "укротите, умѣрьте себя! Вашъ умъ, ваши познанія, ваши таланты -- какія богатыя средства для васъ! Будьте мужемъ! Укротите эту печальную наклонность къ существу, которое вѣдь только и можетъ что сострадать о васъ."

Онъ заскрипѣлъ зубами и мрачно на неё взглянулъ. Она всё ещё держала его руку. "Одну минуту спокойствія, Вертеръ!" сказала она, "и вы поймёте, вы сознаете, что обманываете себя, что готовите свою гибель! И зачѣмъ же меня, Вертеръ, зачѣмъ именно меня, принадлежность другого? Повѣрьте -- боюсь, боюсь вымолвить, а право кажется такъ -- ваши чувства и желанія не потому ли такъ настойчивы, что невозможны?" Онъ остановилъ на ней тяжолый, неподвижный взглядъ. "Умно! премудро!" сказалъ онъ, высвободивъ свою руку. "Это замѣчаніе -- не Альбертъ ли вамъ внушилъ его? Политично! очень политично!" -- "Эти сказалъ бы всякій", возразила она кротко. "Неужели же въ цѣломъ свѣтѣ нѣтъ дѣвушки для исполненія желаній вашего сердца? Побѣдите себя, попытайтесь, поищите -- и, клянусь, вы найдёте её. Ограниченный кругъ, въ который вы заключили себя -- эта мысль давно пугаетъ насъ -- не главная ли причина вашей бѣды? Рѣшайтесь же, Вертеръ, побѣдить себя. Предпримите путешествіе, сдѣлайте поиски, найдите предметъ достойный вашей любви и возвратитесь къ намъ, да, къ намъ, чтобы въ тѣсномъ кружкѣ любви и дружбы насладиться земнымъ счастіемъ."

"Въ печать бы, въ печать!" отвѣчалъ онъ съ холоднымъ смѣхомъ, "и всѣмъ бы гофмейстерамъ разослать! Любезная Лотта", прибавилъ онъ, "ещё немножко терпѣнія, ещё нѣсколько спокойствія мнѣ -- и всё будетъ хорошо." -- "Съ условіемъ, Вертеръ, что вы не придёте ранѣе сочельника..."

Онъ не успѣлъ отвѣтить, какъ вошолъ Альбертъ. Они холодно поздоровались и начали ходить по комнатѣ. Вертеръ сказалъ что-то, и разговоръ скоро окончился. Альбертъ началъ о чёмъ-то, и снова оба замолчали. Онъ спросилъ жену о кое-какихъ распоряженіяхъ и когда услышалъ, что они не исполнены, сказалъ ей нѣсколько словъ, которыя показались Вертеру холодными, даже крутыми. Онъ хотѣлъ уйдти, но медлилъ; становился всё сумрачнѣе, всё безпокойнѣе. Такъ прошло время до восьми, и когда начали накрывать на столъ, онъ взялся за шляпу. Альбертъ предложилъ ему остаться. Но видя въ его словахъ только обычную учтивость, Вертеръ холодно поблагодарилъ и вышелъ.

Возвратясь домой, торопливо взялъ онъ свѣчу изъ рукъ слуги и одинъ вошолъ въ свою комнату. Долго ходилъ взадъ и вперёдъ, разговаривалъ вполголоса съ собой и плакалъ. Потомъ не раздѣваясь лёгъ на постель, на которой нашолъ его слуга, рѣшившійся послѣ одиннадцати войти къ нему и спросить: не снять ли ему сапоги? Онъ согласился; но въ то же время приказалъ не входить къ нему прежде чѣмъ позовётъ.

Въ понедѣльникъ утромъ, двадцать-перваго декабря, онъ написалъ къ Лоттѣ начало слѣдующаго письма, найденнаго запечатаннымъ на его столѣ. Оно было написано, судя по почерку, въ нѣсколько пріёмовъ и по его кончинѣ вручено ей:

-----