"Рѣшено, Лотта: я долженъ умереть, и пишу тебѣ это спокойно, безъ романическаго напряженія, въ утро того дня, въ который увижу тебя въ послѣдній разъ. Когда развернёшь это письмо, моя добрая -- холодная земля будетъ уже покрывать останки безпокойнаго, несчастнаго, не знающаго лучшаго утѣшенія въ свои послѣднія минуты, какъ бесѣдовать съ тобой.

"Я пережилъ страшную и вмѣстѣ благодатную ночь. Она-то укрѣпила меня въ рѣшимости -- умереть. Вчера, когда я отторгнулся отъ тебя и, возвратясь домой, созналъ всю безнадежность, всю безотрадность моего бытія, я упалъ въ страшномъ волненіи чувствъ на колѣни и -- Боже, Ты послалъ мнѣ отраду горькихъ слёзъ! Тысячи мыслей, предположеній обуревали меня, и, наконецъ, одна всецѣлая, непреложная мысль сказалась мнѣ: ты долженъ умереть! Я лёгъ въ постель, уснулъ, и когда раскрылъ поутру глаза, та же мысль во всей своей полнотѣ покоилась на сердцѣ: ты долженъ умереть! Это не отчаяніе, это увѣренность, что я выстрадалъ свою долю, что жертвую собой за тебя. Да, Лотта, зачѣмъ умолчу, и мнѣ ли не сказать правды въ этотъ часъ? Одинъ изъ насъ трехъ долженъ исчезнуть съ лица земли. Пусть же это буду я! О, моя добрая, какихъ ощущеній, какихъ мыслей не перебродило въ этомъ растерзанномъ сердцѣ? Убить мужа твоего! тебя! себя! Да будетъ же!

"Когда наступитъ лѣто, избери посвѣтлѣй день и взойди на холмъ, съ котораго видна вся долина. По ней вьется тропинка. Вспомни обо мнѣ и оглянись. На погостѣ, въ заревѣ заходящаго солнца, увидишь: высокая колышется трава... Я былъ спокоенъ, когда началъ это письмо. И вотъ, когда будущее живѣй прошедшаго передо мной, я плачу какъ ребёнокъ."

-----

Часовъ около десяти Вертеръ позвалъ слугу и, одѣваясь, сказалъ ему, что онъ черезъ нѣсколько дней уѣзжаетъ, что всѣ вещи должны быть въ порядкѣ. Онъ поручилъ ему потребовать неуплоченные счёты, собрать розданныя книги и выдать за два мѣсяца вперёдъ его еженедѣльныя пособія бѣднымъ.

Онъ отобѣдалъ у себя и отправился верхомъ къ совѣтнику. Не заставъ его дома, онъ задумчиво ходилъ взадъ и вперёдъ по двору. Прошедшее и будущее ложились камнемъ на его душу. Прибѣжавшія дѣти также не давали ему покоя: преслѣдовали его, карабкались на него и разсказывали, что если пройдётъ завтра и ещё одно завтра, да ещё одинъ день, они получатъ такіе подарки отъ Лотты, какихъ ему и во снѣ не снилось. "Завтра", воскликнулъ онъ: "и ещё одно завтра, и ещё одинъ день!" -- и онъ горячо поцаловалъ каждаго, и думалъ уже оставить ихъ, какъ одна изъ малютокъ попросила его сказать ему кое-что на ухо. Онъ нагнулся. Секретъ состоялъ въ томъ, что старшіе братья приготовили къ новому году поздравительные листы -- такіе большіе листы!-- одинъ для отца, другой для Лотты и Альберта вмѣстѣ, и одинъ особый для господина Вертера -- пусть только подождётъ до новаго года! Это извѣстіе заставило его поторопиться. Онъ подарилъ каждому по монетѣ, сѣлъ на коня, поручилъ передать поклонъ отцу и со слезами на глазахъ уѣхалъ.

Около пяти онъ возвратился домой; приказалъ служанкѣ затопить печь и поддерживать огонь до ночи. Слугѣ было поручено уложить бѣльё и платье. Затѣмъ сдѣлалъ онъ, вѣроятно въ-тотъ же вечеръ, слѣдующую приписку въ письмѣ къ Лоттѣ:

-----

"Ты не ожидаешь меня: ты думаешь, что послушаюсь тебя и не приду ранѣе сочельника. О, Лотта, сегодня или никогда! Въ сочельникъ, послѣ ёлки, это письмо задрожитъ въ твоей рукѣ, и ты омочишь его твоими добрыми слезами. Я хочу; я долженъ. О, какъ я радъ, что я рѣшился!"

-----