-- Мне известно все, что вы говорите, Робеспьер, -- продолжал Марат, -- как мне известно то, что происходило в Тампльской башне, когда там откармливали Людовика Шестнадцатого до такой степени, что в течение одного сентября месяца волк, волчица и волчата съели восемьдесят шесть корзин персиков, между тем как народ голодал; мне известно, что Ролан скрывался в одной квартире на заднем дворе улицы Лагарп; мне известно, что из бывших четырнадцатого июля в деле копий шестьсот штук были изготовлены Фором, оружейником герцога Орлеанского; мне известно, что творится у госпожи Сент-Илер, любовницы Силлери, как старик Силлери сам натирает паркет желтой гостиной, выходящей на улицу Матюрен, когда у него обедают Бюзо и Керсэ; а двадцать седьмого числа у него обедал Саладен... и знаете ли с кем, Робеспьер? С вашим приятелем Ласурсом.
-- Все это одно пустословие, -- пробормотал Робеспьер. -- Ласурс мне вовсе не приятель. -- Затем он прибавил с задумчивым видом: -- А пока в Лондоне существует восемнадцать фабрик, изготовляющих фальшивые ассигнации нашей республики.
Марат продолжал спокойным, но слегка дрожащим голосом, наводившим страх:
-- Вы напрасно на себя напускаете важность. Да, я все знаю, вопреки тому, что Сен-Жюст называет "государственной тайной"...
Марат сделал особое ударение на последних словах, взглянул на Робеспьера и продолжал:
-- Мне известно, что говорится за вашим столом в те дни, когда Леба приглашает Давида отведать стряпни своей невесты, Елизаветы Дюплэ, вашей будущей родственницы, Робеспьер. Я -- народное око и я вижу все из глубины моего погреба. Да, я все вижу, все слышу, все знаю. Вы же часто развлекаетесь пустяками и предаетесь самодовольству. Робеспьер слушает льстивые слова своей госпожи Шалабр, дочери того самого маркиза Шалабра, который играл в вист с Людовиком Шестнадцатым в вечер казни Дамьена. Да, знай наших! Сен-Жюст совсем уходит в свой галстук, Лежандр щеголяет в новом кафтане, белом жилете и громадных брыжжах, думая этим заставить всех забыть про его кузнечный фартук. Робеспьер воображает, что для истории очень интересно будет знать, что он являлся в Учредительное собрание в сюртуке оливкового цвета, а в Конвент -- в небесно-голубом сюртуке. Портреты его висят по всем стенам его комнаты...
-- А ваши, Марат, висят во всех отхожих местах, -- перебил его Робеспьер голосом еще более спокойным, чем голос самого Марата.
Они продолжали беседу в приятельски-шутливом тоне, сквозь который, однако, слышались внутренняя злоба, ирония и угроза.
-- Скажите-ка, Робеспьер, не вы ли называли тех, кто желает низвержения престолов, "Дон-Кихотами рода людского"?
-- А не вы ли, Марат, после четвертого августа, в пятьсот пятьдесят девятом номере вашего "Друга Народа", -- вы видите, я даже запомнил номер: это может пригодиться, -- не вы ли требовали, чтобы дворянству возвращены были его титулы? Не вы ли писали: "Герцог всегда останется герцогом?"