-- Да! -- воскликнул Дантон, вскакивая, со свирепым выражением. -- Пускай я продал себя, но зато я спас мир!
Робеспьер продолжал кусать себе ногти. Он неспособен был ни смеяться, ни улыбаться; ему недоставало громового смеха -- Дантона, и жалящей улыбки -- Марата.
-- Я подобен океану, -- продолжал Дантон. -- У меня бывает прилив и отлив; при отливе видно дно моей души, при приливе видны ее высоко вздымающиеся волны.
-- То есть ее пена, хотите вы сказать, -- ехидно вставил Марат.
-- Нет, ее буря, -- возразил Дантон.
И они оба, Дантон и Марат, одновременно вскочили с мест. Марат, наконец, вышел из себя и из ехидны превратился в дракона.
-- Вот как! -- воскликнул он. -- Вот как! Ни вы, Робеспьер, ни вы, Дантон, не желаете меня слушать! Ну, хорошо же, так вот что я вам скажу: вы оба погибли. Ваша политика довела вас до невозможности идти далее; вам нет никакого выхода, и то, что вы теперь делаете, закрывает перед вами все двери, кроме двери могилы.
-- В том-то и заключается ваше величие, -- проговорил Дантон, пожимая плечами.
-- Берегись, Дантон, -- продолжал Марат. -- У Верньо был такой же большой рот и такие же толстые губы, и такие же нахмуренные брови, как у тебя; он был такой же рябой, как ты и Мирабо, но все это не помешало тридцать первому мая. А-а, ты пожимаешь плечами! Берегись! Иногда от пожимания плечами сваливается с плеч голова. Повторяю тебе, Дантон, твой грубый голос, твой беспорядочно повязанный галстук, твои мягкие сапоги, твои интимные ужины, твои объемистые карманы -- все это пахнет Луизочкой.
Луизочка -- было ласкательное имя, которым Марат называл гильотину.