-- А что касается тебя, Робеспьер, -- продолжал Марат, -- то ты корчишь из себя умеренного, но это тебе ни к чему не послужит. Пудрись, расчесывайся, чистись сколько тебе угодно, корчи из себя хлыща, щеголяй бельем, завивай себе волосы -- все же тебе не миновать Гревской площади; заигрывай с герцогом Брауншвейгским -- тебе все же не избежать участи Дамьена; ухаживай за своей особой -- все равно ты будешь сидеть на позорной колеснице!
-- Кобленцское эхо! -- пробормотал Робеспьер сквозь зубы.
-- Неправда, Робеспьер! Я -- ничье не эхо, я -- всеобщий крик! Вы оба -- молокососы! Который тебе год, Дантон? Тридцать четвертый! А тебе, Робеспьер? Тридцать третий! Ну, а я жил с самого сотворения мира; имя мне -- страдания человечества; мне уже шесть тысяч лет!
-- Это верно, -- согласился Дантон. -- В течение шести тысяч лет Каин сохранился в своей ненависти, подобно тому как жаба сохраняется в камне; но вот камень треснул, Каин выпрыгивает из него в людское общество, и это -- Марат.
-- Дантон! -- воскликнул Марат, и глаза его сверкнули страшным блеском.
-- Что такое? -- спокойно спросил Дантон.
Так беседовали эти три ужасных человека. То была ссора громовержцев.
III. ВНУТРЕННИЕ СУДОРОГИ
Беседа на время прекратилась. Титаны отдались течению своих мыслей.
Львы боятся удавов. Робеспьер сильно побледнел, а Дантон не менее сильно покраснел. У обоих по телу пробежала дрожь. Свирепый взор Марата потух; на его лице снова отразилось спокойствие -- властное спокойствие, способное устрашить даже таких людей, которые сами способны вызвать страх.