-- Нечего сказать, хорошо обработала тебя картечь! Богиня войны недурно распорядилась твоей физиономией, мой бедный малый! Ну, ну, пали, пали, мой милый!
Тот, действительно, выстрелил, и пуля оторвала у Радуба половину уха. Шант-ан-Ивер направил было в него второй пистолет, но Радуб не дал ему времени выстрелить.
-- Довольно, милейший! -- воскликнул он. -- Ты меня уже ранил два раза. Теперь мой черед!
Он кинулся на Шант-ан-Ивера, подтолкнул его под локоть так, что пуля попала в потолок, и схватил его рукою за разбитую челюсть. Тот заревел и лишился чувств.
-- Теперь, -- проговорил Радуб, перешагивая через него, -- лежи здесь и не шевелись. У меня нет ни времени, ни охоты добивать тебя. Ползай сколько тебе угодно по полу, сотоварищ моих подошв, а если желаешь, и околевай: мне это совершенно безразлично. Ты сейчас узнаешь, что твой сельский поп говорит тебе один только вздор, так как ты отправишься прямо в ад, -- и с этими словами он спрыгнул в зал второго этажа.
-- Однако здесь ни зги не видать, -- пробормотал он сквозь зубы.
Шант-ан-Ивер в агонии судорожно метался по полу и ревел.
-- Молчать, -- прикрикнул Радуб, оборачиваясь к нему. -- Сделай мне одолжение и помолчи, гражданин, против воли. Я в твои дела не вмешиваюсь и не желаю добивать тебя. Молчать!
Затем он беспокойным жестом почесал у себя в голове, продолжая глядеть на Шант-ан-Ивера.
-- Однако что я стану теперь делать? -- бормотал он. -- Все это очень хорошо, но только я безоружен. У меня было два выстрела, а ты, негодяй, выпустил их на воздух. А к тому же этот едкий дым просто так и ест глаза.