Безпокоясь за старика, онъ поспѣшилъ спуститься, но едва успѣлъ пройти нѣсколько ступеней лѣстницы, какъ слуха его коснулся глухой шумъ, подобный тому, который производитъ тяжелое тѣло, брошенное въ воду.
XXIV
Солнце садилось. Горизонтальные лучи его отбрасывали на шерстяную симару Шумахера и креповое платье Этели черную тѣнь рѣшетчатаго окна.
Оба сидѣли у высокаго стрѣльчатаго окна, старикъ въ большомъ готическомъ креслѣ, молодая дѣвушка на табуретѣ у его ногъ. Узникъ, казалось, погруженъ былъ въ мечты, принявъ свое любимое меланхолическое положеніе. Его высокій, изрытый глубокими морщинами лобъ опущенъ былъ на руки, лица не было видно, сѣдая борода въ безпорядкѣ лежала на груди.
-- Батюшка, -- промолвила Этель, стараясь всячески разсѣять старца: -- сегодня ночью я видѣла счастливый сонъ... Посмотрите, батюшка, какое прекрасное небо.
-- Я вижу небо, -- отвѣчалъ Шумахеръ: -- только сквозь рѣшетку моей тюрьмы, подобно тому какъ вижу твою будущность, Этель, сквозь мои бѣдствія.
Голова его, на мгновенье поднявшаяся, снова упала на руки. Оба замолчали.
-- Батюшка, -- продолжала робко молодая дѣвушка минуту спустя: -- вы думаете о господинѣ Орденерѣ?
-- Орденеръ? -- повторилъ старикъ, какъ бы припоминая о комъ ему говорятъ. -- А! я знаю о комъ ты говоришь. Ну что же?
-- Какъ вы думаете, батюшка, скоро онъ вернется? Онъ уже давно уѣхалъ. Ужъ четвертый день...