-- Сынъ мой, душа твоя полна самыхъ высокихъ стремленій, если, гордо отвергая свое помилованіе, ты великодушно ходатайствуешь за другихъ. Я слышалъ твой отказъ и, хотя порицалъ опасную глубину человѣческой страсти, тронутъ былъ имъ до глубины души. Теперь я спрашиваю себя: undе sсеlus? Возможно ли, чтобы человѣкъ, подобящійся истинному праведнику, могъ запятнать себя преступленіемъ, за которое осужденъ?
-- Отецъ мой, этой тайны не открылъ я этому ангелу, не могу открыть и тебѣ. Но вѣрьте, что не преступленіе повлекло за собой мое осужденіе.
-- Какъ? Объяснись, сынъ мой.
-- Не разспрашивайте меня, -- отвѣтилъ молодой человѣкъ съ твердостью, -- позвольте мнѣ унести съ собой въ могилу тайну моей смерти.
-- Этотъ юноша не можетъ быть преступенъ, -- прошепталъ священникъ.
Взявъ съ груди черное распятіе, онъ возложилъ его на глыбу гранита, грубо высѣченную въ видѣ алтаря и прислоненную къ сырой стѣнѣ тюрьмы. Возлѣ распятія онъ поставилъ маленькій желѣзный свѣтильникъ, который принесъ съ собой, и раскрылъ Библію.
-- Молись и размышляй, сынъ мой. Черезъ нѣсколько часовъ я возвращусь... Идемъ, дитя мое,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ Этели, которая молча слушала разговоръ Орденера съ священникомъ: -- пора оставить узника. Время идетъ ....
Этель поднялась радостная и спокойная; взоры ея блистали небеснымъ блаженствомъ...
-- Отецъ мой, я не могу теперь слѣдовать за вами. Сперва вы должны соединить на вѣки Этель Шумахеръ съ ея супругомъ Орденеромъ Гульденлью.
Она взглянула на Орденера.