-- Вы пьяны!
Работники на бульварѣ Bonne Nouvelle, показывая солдатамъ кулаки, говорили:
-- Стрѣляйте же, трусы, въ безоружныхъ людей! Еслибы у насъ были ружья, вы подняли бы приклады вверхъ.
Такъ какъ на Сен-Мартенскомъ и на Тамильскомъ бульварахъ войскъ не было, то тамъ толпа была гуще, чѣмъ гдѣ-нибудь. Всѣ лавки тамъ были заперты, только фонари бросали нѣкоторый свѣтъ; въ стеклахъ неосвѣщенныхъ оконъ смутно виднѣлись головы, смотрѣвшія на улицу. Тьма производитъ безмолвіе. Эта толпа, какъ мы уже говорили, молчала; тамъ слышался только смѣшанный шопотъ.
Вдругъ появляется свѣтъ; какой-то шумъ, суматоха подымаются при входѣ въ улицу Сен-Мартенъ. Всѣ глаза поворачиваются въ ту сторону; глубокая зыбь волнуетъ толпу. Всѣ бросаются, тѣснятся къ периламъ высокихъ тротуаровъ, окаймляющихъ оврагъ у театровъ Porte-Saint-Martin и Ambigu. Видны движущаяся масса и приближающійся свѣтъ. Слышно пѣніе. Всѣ узнаютъ этотъ страшный припѣвъ: Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! Это приближаются заженные факелы, это пылаетъ марсельеза, факелъ революціи и войны.
Толпа разступилась по дорогѣ сборища, которое несло факелы и пѣло.
Оно дошло до Сен-Мартенскаго рва и направилось туда. Тогда поняли, что значило это печальное шествіе. Сборище состояло изъ двухъ особыхъ групъ. Первая несла на плечахъ доску, на которой лежалъ старикъ съ сѣдою бородой, оцѣпенѣлый, съ закрытымъ ртомъ, съ неподвижными глазами и съ отверстіемъ во лбу. Колебаніе шаговъ покачивало трупъ, и мертвая голова то опускалась, то подымалась, имѣя какой-то мрачный, угрожающій видъ. Одинъ изъ людей, которые несли его, блѣдный, раненный въ грудь, прижималъ рукою свою рану, прислонялся къ ногамъ старика, и, по временамъ казалось, самъ готовъ былъ упасть. Другая група несла другія носилки, на которыхъ лежалъ молодой человѣкъ, съ бѣлымъ лицомъ и закрытыми глазами; его испачканная рубашка, открытая на груди, позволяла видѣть его раны. Неся двое носилокъ, эти групы пѣли на ходу. Онѣ пѣли марсельезу и при каждомъ припѣвѣ останавливались и подымали свои факелы, крича: къ оружію! Нѣсколько молодыхъ людей размахивали обнаженными саблями. Факелы бросали кровавый отблескъ на блѣдные лбы труповъ и мрачныя лица толпы. Въ народѣ пробѣжалъ трепетъ. Казалось, онъ снова увидѣлъ страшный февральскій призракъ.
Это мрачное шествіе выходило изъ улицы Омэръ. Около восьми часовъ, человѣкъ тридцать работниковъ изъ окрестностей рынка (Halles), тѣ самые, которые на другой день устроили баррикаду въ улицѣ Геренъ-Буассо, вошли въ улицу Омэръ черезъ улицу Пти-Льонъ, Невъ-Буръ-Аббе и Сен-Мартенскій сквэръ. Они шли драться, но на этомъ пунктѣ дѣло было уже кончено. Пѣхота удалилась, разрушивъ баррикады. Два трупа, одинъ -- старика шестидесяти двухъ лѣтъ, другой -- молодого человѣка, лѣтъ двадцати пяти, лежали у угла улицы на мостовой, въ лужѣ крови, съ открытымъ лицомъ и головою на тротуарѣ, гдѣ они пали. Оба были одѣты въ пальто и, повидимому, принадлежали къ буржуазіи. Возлѣ старика лежала его шляпа. Это была почтенная физіономія съ сѣдою бородой, съ сѣдыми волосами на головѣ и спокойнымъ видомъ. Пуля пробила ему черепъ.
Грудь молодого человѣка была пронизана множествомъ крупныхъ дробинъ. Первый былъ отецъ, второй -- сынъ. Сынъ, увидѣвъ, что отецъ его упалъ, воскликнулъ: и я хочу умереть. Они лежали одинъ возлѣ другого.
Возлѣ рѣшотки консерваторіи искуствъ и ремеслъ строился какой-то домъ; тамъ отыскали двѣ доски, положили на нихъ два трупа, толпа подняла ихъ на плечи, принесены были факелы, и шествіе двинулось. Въ улицѣ Сен-Дени какой-то человѣкъ въ бѣлой блузѣ загородилъ ему дорогу.