"Дано въ Парижѣ, въ постоянномъ засѣданіи собранія 4 то декабря".
Жюль Фавръ, подавая мнѣ декретъ для подписи, сказалъ съ улыбкой:-- Освободимъ вашихъ сыновей и вашихъ друзей.-- Да, отвѣчалъ я: -- будетъ четыре лишнихъ бойца на баррикадахъ. Представитель Дюпютцъ получилъ, нѣсколько часовъ спустя, изъ нашихъ рукъ копію съ декрета, которую мы поручили ему снести лично въ Консьержери, если намъ не удастся -- какъ мы задумали это -- овладѣть префектурой полиціи и городской думой. Къ сожалѣнію, это не удалось намъ.
Явился Ляндренъ. Обязанности, которыя онъ исполнялъ въ 1848 г. въ Парижѣ, дали ему возможность узнать личный составъ полиціи политической и полиціи городской. Онъ предупредилъ насъ, что около дома бродятъ подозрительныя фигуры. Мы находились въ улицѣ Ришельё, почти противъ Théâtre Franèais; это одно изъ самыхъ бойкихъ мѣстъ, гдѣ вѣчно снуетъ толпа прохожихъ, и потому полиція слѣдила здѣсь особенно. Представители, сносившіеся съ комитетомъ, безпрестанно входившіе и выходившіе, были бы неизбѣжно замѣчены я полиція сдѣлала бы въ домѣ обыскъ. Дворники и сосѣди уже начинали обнаруживать тревожное удивленіе. Мы подвергались, какъ утверждалъ Ландренъ, большой опасности. "Васъ схватятъ и разстрѣляютъ", сказалъ онъ. Онъ умолялъ насъ перейти въ другое мѣсто. Братъ Греви, съ которымъ мы посовѣтовались, объявилъ намъ, что не можетъ поручиться за свою прислугу.
Но что было дѣлать? Двое сутокъ травили насъ. Весь запасъ доброжелательныхъ людей былъ истощенъ; наканунѣ намъ уже отказали въ пріютѣ, и въ эту минуту никто не предлагалъ его. Въ теченіе двухъ дней, мы 17 разъ перемѣняли убѣжище и должны были иногда перебираться изъ одного конца Парижа въ другой. Мы начинали чувствовать нѣкоторую усталость. Притомъ же, какъ я говорилъ, домъ, гдѣ мы находились, имѣлъ то драгоцѣнное преимущество, что изъ него былъ другой выходъ въ улицу Фонтенъ-Мольеръ. Мы рѣшились остаться. Но только сочли нужнымъ принять нѣкоторыя предосторожности.
Въ рядахъ лѣвой, у насъ было много преданныхъ людей. Одинъ изъ видныхъ членовъ собранія, человѣкъ рѣдкаго ума и рѣдкаго мужества, Дюранъ-Савойя, сдѣлался и остался до послѣдней минуты нашимъ хранителемъ, скажу болѣе -- нашимъ приставомъ, нашимъ слугою. Онъ самъ поставилъ на машемъ столѣ колокольчикъ и сказалъ намъ: "Когда я вамъ понадоблюсь, позвоните, и я сейчасъ же приду". Куда бы мы ни пошли -- онъ былъ тутъ. Онъ стоялъ въ передней, спокойный, молчаливый, невозмутимый, съ своимъ серьёзнымъ и благороднымъ лицомъ, въ сюртукѣ, застегнутомъ до верху, въ шляпѣ съ широкими полями, придававшей ему видъ англиканскаго пастора. Онъ самъ отворялъ входную дверь, узнавалъ приходящихъ и устранялъ докучныхъ и безполезныхъ. Впрочемъ, всегда веселый, всегда склонный повторять: "Все идетъ прекрасно". Мы погибали -- онъ улыбался. Оптимизмъ -- посреди отчаянія.
Мы призвали его. Ландренъ сообщилъ ему о нашихъ опасеніяхъ. Мы просили Дюранъ-Савойя не дозволять болѣе никому оставаться въ квартирѣ, даже представителямъ; записывать все, что онъ узнаетъ новаго, всѣ свѣденія, которыя ему доставятъ, и допускать къ намъ только самыхъ необходимыхъ людей; словомъ, по возможности, удалять всѣхъ, чтобъ прекратились хожденія взадъ и впередъ. Дюранъ-Савойя опустилъ голову и возвратился въ переднюю, промолвивъ: "Хорошо". Онъ любилъ ограничиваться этими двумя формулами: для насъ -- "Все идетъ прекрасно", для себя -- "Хорошо". Ландренъ и Дюранъ-Савойя ушли. Мишель де Буржъ потребовалъ слова.
Искуство Луи Бонапарта, копировавшаго во всемъ своего дядю, состояло, по мнѣнію Мишеля де-Буржа, въ томъ, чтобы прежде всего сдѣлать воззваніе къ народу, заставить его вотировать, прибѣгнуть къ плебисциту, еловомъ, создать нѣчто похожее на правительство въ тотъ моментъ, какъ онъ разрушать таковое. Во время великихъ кризисовъ, когда кажется, что все падаетъ, все готово рухнуть, народу нужно за что-нибудь ухватиться. За неимѣніемъ другой точки опоры, онъ, пожалуй, приметъ самодержавіе Луи Бонапарта А потому, мы должны предложить народу -- какъ точку опоры -- его собственное, самодержавіе. Собраніе, продолжалъ Мишель де-Буржъ, умерло фактически. Лѣвая -- популярный обломокъ этого ненавидимаго собранія -- не могла болѣе удовлетворять настоящему положенію. Она сама должна обновиться, почерпнуть новую силу въ народномъ самодержавіи. Слѣдовательно, и намъ необходимо было, съ своей стороны, прибѣгнуть къ всеобщей подачѣ голосовъ, противупоставить принцу-узурпатору самодержавный народъ, голосованію голосованіе, и немедленно созвать новое собраніе. Мишель де-Буржъ предложилъ декретъ.
Мишель де-Буржъ былъ правъ. За побѣдой Луи Бонапарта виднѣлось нѣчто отвратительное, но извѣстное -- вторая имперія. За побѣдой лѣвой былъ мракъ. Нужно было разсѣять его; сдѣлать такъ, чтобъ за этой побѣдой увидѣли свѣтъ. Диктатура неизвѣстнаго всего болѣе тревожитъ воображеніе. Созвать какъ можно скорѣе новое собраніе, передать тотчасъ же Францію въ руки Франціи -- вотъ что могло успокоить умы во время борьбы и соединить ихъ впослѣдствіи. Эта была истинная политика.
Въ то время, какъ мы слушали Мишеля де-Буржа и Жюль-Фавра, поддерживавшаго его, намъ показалось, что въ сосѣдней комнатѣ раздается гулъ, похожій на шумъ голосовъ. Жюль-Фавръ нѣсколько разъ восклицалъ: "Развѣ тамъ есть кто-нибудь?" -- "Не можетъ быть, отвѣчали ему:-- мы просили Дюранъ-Савойя никого не оставлять здѣсь". И пренія продолжались. Однако же, шумъ голосовъ незамѣтно возросталъ и, наконецъ, сдѣлался столь явственнымъ, что пришлось посмотрѣть, что такое происходило. Карно пріотворилъ дверь. Комната, примыкавшая къ нашей, также, какъ и передняя, была наполнена представителями, мирно разговаривавшими.
Это насъ удивило; мы призвали Дюранъ-Савойя.