У насъ не было болѣе убѣжища. За No 15 въ улицѣ Ришельё наблюдали. На No 11 въ улицѣ Монтаборъ было указано полиціи. Мы блуждали по Парижу, встрѣчаясь то тамъ, то здѣсь, обмѣниваясь вполголоса нѣсколькими словами, не зная, гдѣ мы будемъ спать и ѣсть. Разговоры паши, при этихъ встрѣчахъ, были такого рода:
-- Что сдѣлалось съ такимъ-то?
-- Онъ арестованъ.
-- А такой то?
-- Умеръ.
-- А такой то?
-- Исчезъ.
У насъ, однакожь, происходило еще одно собраніе, именно 6-го, у представителя Раймона, на площади Мадленъ. Мы встрѣтились тамъ почти всѣ. Я могъ пожать руку Эдгару Кинэ, Шоффуру, Клеману Дюлаку, Банселю, Версиньи, Эмилю Пеану и съ удовольствіемъ увидѣлъ нашего энергическаго, неподкупимаго хозяина въ улицѣ Бланшъ, Коппапса, и нашего мужественнаго сотоварища, Понса Станда, которыхъ мы совсѣмъ потеряли изъ виду въ дыму битвъ. Изъ оконъ комнаты, гдѣ мы засѣдали, виднѣлись площадь Мадленъ и бульвары, занятые войсками, свирѣпыми и безмолвными, выстроенными въ боевой порядокъ и, казалось, готовыми къ новой битвѣ. Вошелъ Шарамоль. Онъ вынулъ изъ-подъ своего широкаго плаща два пистолета, положилъ ихъ на столъ и сказалъ: "Все кончено. Одно, что теперь возможно и что будетъ вполнѣ разумно -- это сдѣлать какую нибудь отчаянную попытку! И я предлагаю ее. Согласны ли вы со мною, Викторъ Гюго?"
-- Да. отвѣчалъ я.
Я не зналъ, что онъ скажетъ, но зналъ, что онъ можетъ предложить только что-нибудь героическое. Я не ошибся.