Тѣ, которые слышали эту икоту издыхающей трусости, спѣшили очистить отъ нея свой слухъ. Однакоже, казалось, что онъ, запинаясь, проговорилъ нѣчто въ родѣ слѣдующаго:
-- Вы -- сила, вы имѣете штыки; я ссылаюсь на право и ухожу. Имѣю честь вамъ кланяться.
И онъ ушелъ.
Ему позволили уйти. Въ минуту удаленія, онъ обернулся и еще бросилъ нѣсколько словъ. Мы не станемъ ихъ подбирать. У исторіи нѣтъ корзины для сора.
IX.
Конецъ хуже смерти.
Намъ хотѣлось бы здѣсь совсѣмъ покончить съ этимъ человѣкомъ (Дюпеномъ), три года носившимъ великое званіе президента національнаго собранія Франціи, и умѣвшаго только быть прислужникомъ большинства; покончить съ тѣмъ, чтобы никогда уже болѣе не упоминать о немъ. Онъ нашелъ средство, подконецъ, спуститься такъ низко, какъ нельзя было ожидать даже отъ него. Если его карьера въ собраніи была карьерой слуги, то онъ кончилъ ее, какъ лакей.
Неслыханное поведеніе г. Дюпена передъ жандармами, его стараніе показать, что онъ протестуетъ, подали поводъ даже къ подозрѣніямъ. Гамбонъ вскричалъ: онъ сопротивляется какъ сообщникъ; онъ знаетъ все.
Но мы считаемъ эти подозрѣнія несправедливыми. Дюпенъ ничего не зналъ. И, въ самомъ дѣлѣ, кому изъ людей, смастерившихъ переворотъ, могло придти въ голову -- просить содѣйствія Дюпена? Подкупать его? Развѣ это возможно? Да и къ чему? Платить ему деньги? Но какая же надобность тратить ихъ понапрасну, когда для этого человѣка достаточно одногостраха. Въ потворствѣ иныхъ людей можно всегда быть заранѣе увѣреннымъ: Трусость -- давняя сообщница измѣны. Пролитая кровь закона скоро вытирается. За убійцей, идущимъ съ кинжаломъ въ рукѣ, слѣдуетъ трусъ, у котораго въ рукѣ губка.
Дюпенъ убѣжалъ къ себѣ въ кабинетъ. За нимъ послѣдовали и туда.