Такъ какъ мы еще не разъ увидимъ въ теченіи этого разсказа, что люди правой обращали свои взоры къ народу, то слѣдуетъ здѣсь оговориться: эта монархисты, говорившіе о народномъ возстаніи, призывавшіе предмѣстья, составляли меньшинство и притомъ меньшинство почти незамѣтное. Антони Type предложилъ тѣмъ, которые были тутъ предводителями, пройти всей толпой по народнымъ кварталамъ съ декретомъ о низложеніи въ рукахъ. Припертые къ стѣнѣ, они отказались. Они объявили, что хотятъ защищаться только при помощи организованной силы, а не народа. Странная вещь -- но которую, тѣмъ не менѣе, должно констатировать -- эти люди, по своей политической близорукости, сопротивленіе народа, даже во имя закона, считали мятежнымъ! Вся революціонная обстановка, какую они могли еще допустить -- это легіонъ національной гвардіи, съ барабанщикомъ впереди. Передъ баррикадой они отступали. Право въ блузѣ -- не было правомъ; истина, вооруженная пикой, не была истиной; законъ, вырывающій камни изъ мостовой, производилъ на нихъ впечатлѣніе Эвмениды. Но, впрочемъ, принимая ихъ за то, чѣмъ они въ дѣйствительности были, и что они значили, какъ политическіе люди -- нельзя не согласиться, что эти члены правой были правы. Что бы они стали дѣлать съ народомъ? и что бы народъ сталъ дѣлать съ ними? Какъ бы они взялись за дѣло, чтобы воспламенить массы? Есть ли возможность представить себѣ Фаллу трибуномъ, призывающимъ Сент-Антуанское Предмѣстье къ возстанію? Увы! При этомъ скопленіи всякихъ ничтожностей, при этомъ роковомъ усложненіи обстоятельствъ, которыми такъ подло, и такъ предательски воспользовался coup d'état, при этихъ громадныхъ недоразумѣніяхъ, въ которыхъ и заключалось все положеніе -- зажечь революціонную искру въ сердцѣ народа -- на это не хватило бы самого Дантона!
Coup d'état вошелъ въ это собраніе съ нахальствомъ, въ своемъ каторжническомъ костюмѣ. У него была гнусная увѣренность, здѣсь какъ и вездѣ. На этой сходкѣ было 300 представителей народа. Луи Бонапартъ прислалъ разогнать ихъ сержанта. Когда сержанту оказали сопротивленіе, онъ прислалъ офицера, временно командовавшаго 6-мъ баталіономъ венсенскихъ стрѣлковъ. Этотъ офицерикъ, молоденькій, бѣлокурый, на половину. смѣющійся, на половину угрожающій, показывалъ пальцемъ на лѣстницу, гдѣ сверкали штыки, и дразнилъ собраніе.
-- Кто этотъ юный блондинъ? спросилъ одинъ членъ правой. Національный гвардеецъ, находившійся тутъ, отвѣтилъ: выбросьте его въ окно!-- Дайте ему пинка! крикнулъ кто-то въ народѣ.
Но какова бы ни была вина этого собранія передъ принципами революціи, каковы бы ни были ошибки его -- одна демократія имѣла право упрекать его за нихъ. Все-таки это было національное собраніе, т. е. воплощеніе республики, всеобщей подачи голосовъ, народнаго самодержавія. И Луи Бонапартъ задушилъ это собраніе. Мало того -- онъ оскорблялъ его. Пощечина хуже убійства.
Окрестные сады, занятые войсками, были усѣяны разбитыми бутылками. Солдатъ поили. Они просто повиновались эполетамъ, и, по выраженію одного очевидца, казались "отупѣвшими". Представители обращаясь къ нимъ говорили: вѣдь это преступленіе! Они отвѣчали: мы ничего не знаемъ.
Одинъ солдатъ говорилъ другимъ: Куда ты дѣвалъ десять франковъ, которые тебѣ дали утромъ?
Сержанты подстрекали офицеровъ. За исключеніемъ командира, который, вѣроятно, добивался креста, офицеры были почтительны; сержанты -- грубы.
Одинъ поручикъ, казалось, колебался. Сержантъ крикнулъ ему: -- Вы не одни здѣсь командуете. Идите!
Г. де-Ватимениль спросилъ одного солдата:-- неужели вы осмѣлитесь арестовать насъ, насъ, представителей народа? "Еще бы!" отвѣтилъ солдатъ.
Многіе солдаты, слыша, какъ представители жаловались, что они съ утра ничего не ѣли, предлагали имъ хлѣба.