Въ эту, наводившую на размышленіе минуту, Фаллу, вѣроятно, искалъ глазами Монталамбера. Но Монталамберъ былъ въ Елисейскомъ Дворцѣ.
Когда Тамизье всталъ и произнесъ эти страшныя слова: "Римская экспедиція!" Дампьеръ, растерянный, крикнулъ ему: "Молчите! Вы насъ губите".
Не Тамизье губилъ ихъ, а Удино. Дампьеръ не чувствовалъ, что онъ кричитъ "замолчите!" -- исторіи.
И потомъ, не говоря уже объ этомъ воспоминаніи, которое, въ подобную минуту могло быть пагубно для человѣка, одареннаго наилучшими военными способностями, генералъ Удино -- впрочемъ, отличный офицеръ и достойный сынъ своего храбраго отца -- не обладалъ ни однимъ изъ тѣхъ внушительныхъ качествъ, которыя, въ критическій, революціонный моментъ, дѣйствуютъ на солдата и увлекаютъ народъ. Для того, чтобы образумить стотысячную армію, чтобы отыскать истинную душу французскаго солдата, на половину утонувшую въ винѣ, разливаемомъ преторіанцамъ, чтобы вырвать знамя у coup d'état и возвратить его закону, чтобы окружить собраніе громомъ и молніей, нуженъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, какихъ ужь нѣтъ больше; нужны были твердая рука, спокойное слово, холодный и глубокій взоръ какого нибудь Дезэ, этого французскаго Фокіона; нужны были широкія плечи, высокій ростъ, громовый голосъ, грубое, циническое, дерзкое, веселое и высокое краснорѣчіе Клебера, этого военнаго Мирабо. Дезэ, представлявшій собою воплощеніе справедливаго человѣка; или Клеберъ -- съ наружностью льва! Генералъ Удино былъ маленькій человѣкъ, неловкій, конфузливый, съ неопредѣленнымъ, тусклымъ взглядомъ, съ красными щеками, узкимъ лбомъ, сѣдѣющими гладкими волосами, мягкимъ голосомъ, скромной улыбкой, безъ дара слова, безъ жеста, безъ силы, храбрый передъ непріятелемъ и застѣнчивый передъ первымъ встрѣчнымъ. Онъ безспорно имѣлъ видъ солдата, но въ то же время и видъ попа; При видѣ его, представленіе о шпагѣ мѣшалось съ представленіемъ о церковной свѣчѣ. Глаза его какъ будто говорили: аминь! У него были наилучшія намѣренія. Но что онъ могъ сдѣлать одинъ, безъ ореола истинной славы, безъ личнаго авторитета и имѣя за собой Римъ! Онъ самъ сознавалъ все это; и былъ словно парализованъ этимъ. Когда его назначили, онъ всталъ на стулъ и поблагодарилъ собраніе. Въ душѣ его, въ эту минуту, не было недостатка въ твердости, я не сомнѣваюсь въ томъ; но рѣчь его была нерѣшительна. Когда маленькій, бѣлокурый офицерикъ осмѣлился подступить къ нему и взглянулъ ему прямо въ лицо, онъ, державшій въ рукѣ мечъ народа, онъ, генералъ самодержавнаго собранія, умѣлъ пробормотать какія-то жалкія фразы, въ родѣ слѣдующей: "объявляю вамъ, что только одно насиліе можетъ заставитъ насъ подчиниться приказанію (!), которое бы воспрещало намъ собираться..." Онъ говорилъ о подчиненіи -- онъ, который бы долженъ повелѣвать. Ему навязали черезъ плечо шарфъ, который, казалось, стѣснялъ его. Онъ поперемѣнно склонялъ голову то къ одному плечу, то къ другому; онъ держалъ въ рукѣ свою шляпу и трость; онъ имѣлъ очень благодушный видъ. Одинъ легитимистъ шепнулъ своему сосѣду: "можно подумать, что это бальи, произносящій рѣчь новобрачнымъ". А сосѣдъ его, также легитимистъ, отвѣчалъ: сонъ напоминаетъ мнѣ герцога Ангулемскаго".
Какая разница съ Тамизье! Тамизье -- чистый, серьезный, убѣжденный, простой артиллерійскій капитанъ, имѣлъ видъ генерала. Тамизье -- сильный умъ, мужественное сердце, нѣчто въ родѣ философа-солдата, могъ бы, при большей извѣстности, оказать рѣшительныя услуги. Богъ знаетъ, что бы произошло, еслибы Провидѣніе дало Удино душу Тамизье, или Тамизье эполеты Удино.
Въ этомъ кровавомъ декабрьскомъ переворотѣ, недоставало генеральскаго мундира, который былъ бы надѣть на достойныя плечи. Можно бы написать цѣлую книгу о роли галуновъ въ исторіи націй.
Тамизье, назначенный начальникомъ штаба, за нѣсколько минутъ до вторженія въ залу, отдалъ себя въ распоряженіе собранія. Онъ стоялъ на столѣ и говорилъ звучнымъ и задушевнымъ голосомъ. Люди, наиболѣе растерявшіеся, ободрились подъ вліяніемъ этой скромной, честной, преданной личности.
Вдругъ онъ выпрямился, и, смотря на все это роялистское большинство, воскликнулъ: "Да, я принимаю полномочіе, которое вы мнѣ предлагаете; принимаю полномочіе защищать республику; но ничего кромѣ республики, слышите-ли вы это?
Единодушный крикъ отвѣчалъ ему: "Да здравствуетъ республика"!
-- Э! сказалъ Белэ.-- Голосъ-то возвратился къ вамъ, какъ и 4-го мая.