Это было объявленіе о брошюрѣ, вышедшей за два или за три дня до переворота, безъ имени автора, и которая требовала имперіи. Ее приписывали президенту республики.
Представители вошли и дверь затворилась за ними. Крики замолкли. Толпа, на которую также порою находятъ минуты мечтательности, стояла нѣсколько времени на набережной, неподвижная и нѣмая, смотря поочередно то на затворенную дверь казармы, то на виднѣвшійся, въ двухъ стахъ шагахъ оттуда, сквозь мглистыя декабрскія сумерки, молчаливый фронтонъ національнаго собранія.
Оба полицейскіе комиссара отправились къ де-Морни, съ отчетами о своемъ "успѣхѣ". Г. де-Морни сказалъ: Борьба началась. Это хорошо. Это посл ѣ дніе представители, которыхъ арестуютъ".
XIII.
Луи Бонапартъ въ профиль.
Умы всѣхъ этихъ людей были весьма различно настроены.
Крайнюю легитимистскую фракцію, представительницу бѣлаго знамени, во всей его чистотѣ, переворотъ, надо правду сказать, не особенно раздражалъ. На многихъ лицахъ можно было прочесть изреченіе г. Фаллу: "Я такъ доволенъ, что мнѣ стоитъ большого труда казаться опечаленнымъ". Чистые опускали глаза. Это идетъ къ чистотѣ. Смѣлые подымали голову. Негодованіе было у нихъ безпристрастное, позволявшее и удивляться немножко. Какъ эти генералы славно попались! Отечество задушено -- это ужасно; но ловкое мошенничество, соединенное съ отцеубійствомъ, приводило въ восхищеніе. Одинъ изъ главныхъ говорилъ со вздохомъ сожалѣнія и зависти: у насъ нѣтъ такого талантливаго человѣка. Другой шепталъ: "Вотъ это такъ порядокъ". И прибавлялъ: увы! Третій восклицалъ: Это преступное дѣло, хорошо обдѣланное. Нѣкоторые колебались; ихъ влекла съ одной стороны законность, которую представляло собой собраніе, а съ другой -- гнусность Бонапарта; то были честныя души, балансировавшія между долгомъ и подлостью. Нѣкто г. Томинъ Демазюръ, дойдя до дверей большой залы мэріи, остановился, заглянулъ туда, потомъ осмотрѣлся вокругъ и не вошелъ. Справедливость требуетъ сказать, что у нѣкоторыхъ между чистыми роялистами, и прежде всего у г. Ватимениля, звучала нота честнаго, искренняго негодованія, возмущенной справедливости...
Но какъ бы то ни было, легитимистская партія, взятая въ цѣломъ, не чувствовала отвращенія къ перевороту. Она ничего не боялась. И, дѣйствительно, къ лицу ли роялистамъ бояться Луи Бонапарта?.. Почему?
Равнодушія не боятся. Луи Бонапартъ былъ человѣкъ равнодушный. Онъ зналъ одно -- свою цѣль. Разчистить путь, чтобъ достичь ея -- это очень естественно. Остальное все можно оставить въ покоѣ. Вся политика его заключалась въ этомъ. Раздавить республиканцевъ, и пренебречь роялистами.
У Луи Бонапарта не было никакой страсти. Пишущій эти строки, разговаривая однажды о Луи Бонапартѣ съ бывшимъ королемъ Вестфаліи, сказалъ: "въ немъ голландецъ обуздываетъ корсиканца".-- Если тутъ есть корсиканецъ, отвѣчалъ Жеромъ.