Представители-арестанты вошли на казарменный дворъ, обширный параллелограмъ, окруженный высокими стѣнами. Эти стѣны, въ которыхъ пробито три ряда оконъ, имѣютъ унылый видъ, свойственный тюрьмамъ, казармамъ, семинаріямъ.
На этотъ дворъ ведетъ длинный проходъ со сводами, идущій черезъ весь передній корпусъ, гдѣ помѣщается караулъ. Со стороны набережной, онъ оканчивается большими, широкими воротами, со стороны двора -- желѣзной рѣшеткой. За представителями заперли и ворота и рѣшетку. Ихъ оставили "на свободѣ" на дворѣ, со всѣхъ сторонъ запертомъ и охраняемомъ часовыми.
-- Оставьте ихъ. Пусть ходятъ по двору, сказалъ одинъ офицеръ.
Воздухъ былъ холоденъ, небо пасмурно. Солдаты въ кургкахъ и нестроевыхъ шапкахъ, сновали между представителями. Сначала Гримо, потомъ Антони Type сдѣлали перекличку. Около нихъ образовался кругъ. Лербеттъ сказалъ смѣясь: это идетъ къ казармамъ. Мы имѣемъ видъ фельдфебелей, являющихся съ рапортомъ". Выкликали имена всѣхъ 750 представителей. При каждомъ имени слышался отвѣтъ: н ѣ тъ, или зд ѣ сь, и секретарь отмѣчалъ карандашемъ присутствующихъ. Когда дошло до имени Морни, кто-то крикнулъ: "Въ Клиши!" При имени Персиньи, тотъ же голосъ крикнулъ: "Въ Пуасси". Импровизаторъ этихъ двухъ рифмъ, впрочемъ, довольно бѣдныхъ, впослѣдствіи примкнулъ къ перевороту, къ Морни и къ Персиньи, и промѣнялъ честь на сенаторское шитье. При перекличкѣ оказалось на лицо 220 представителей.
Послѣ списка именъ, въ стенографическомъ отчетѣ значится слѣдующее:
"По окончаніи переклички, генералъ Удино проситъ разсѣявшихся по двору представителей собраться вокругъ него и сообщаетъ имъ слѣдующее:
"Капитанъ, оставленный здѣсь для завѣдыванія казармой, сейчасъ получилъ приказаніе приготовить комнаты, въ которыя мы должны будемъ удалиться въ качествѣ плѣнниковъ (очень хорошо!). Не желаете ли вы, чтобъ я послалъ за нимъ? (Нѣтъ! нѣтъ! это безполезно). Я скажу ему, что онъ можетъ выполнить данныя ему приказанія (Да! именно!)"
Цѣлыхъ два часа, представители оставались запертыми и безцѣльно "шатались" на этомъ дворѣ. Они прохаживались рука объ руку. Ходили скоро, чтобъ согрѣться. Люди правой говорили людямъ лѣвой: "О! еслибъ вы вотировали предложеніе квесторовъ!" Они говорили также: "Ну, что, господа? Хорошъ невидимый стражъ!" {La sentinelle invisible. Такъ Мишель де-Буржъ называлъ Бонапарта въ качествѣ охранителя республики противъ монархическихъ партій.} И они смѣялись. А Маркъ Дюфрессъ отвѣчалъ: Уполномоченные народа! разсуждайте спокойно! При этихъ словахъ, лѣвая смѣялась въ свою очередь. Впрочемъ, ни малѣйшей горечи. Это было добродушіе общаго несчастія.
Освѣдомляясь о Луи Бонапартѣ у его бывшихъ министровъ, адмирала Сесиля, спросили: "Но, наконецъ, что онъ такое?" -- Адмиралъ отвѣчалъ: "Ничтожество". Везэнъ прибавилъ: "Онъ хочетъ, чтобъ исторія называла его "государемъ". " жалкій челов ѣ къ!" сказалъ Камю съ изъ Гибуржера {"Sire" и "pauvre sire" -- непереводимая игра словъ.}. Одиллонъ Барро вскричалъ: "Какое роковое бѣдствіе, что мы принуждены были воспользоваться услугами этого человѣка!"
Когда все это било высказано и политическая философія достигла этихъ высотъ, она истощилась и всѣ замолчали.