Черезъ нѣсколько моментовъ, узникъ начиналъ смутно видѣть предметы, и вотъ что онъ находилъ: стѣны, выбѣленныя известкой и по мѣстамъ перелопавшіяся отъ различныхъ испареній, въ углу -- круглую дыру, снабженную желѣзными полосами и издающую убійственный валахъ, въ другомъ углу дощечка, поворачивающаяся на шарньерѣ, и могущая замѣнить столъ; никакой постели, только соломенный стулъ. Подъ ногами кирпичный полъ. Первымъ впечатлѣніемъ была тьма; вторымъ -- холодъ.
И такъ узникъ видѣлъ себя одинокимъ, дрогнущимъ отъ холода въ этой почти полной тьмѣ; онъ могъ ходить взадъ впередъ по пространству въ восемь квадратныхъ футовъ подобно волку въ клѣткѣ, или же сидѣть на стулѣ, какъ идіотъ въ домѣ умалишенныхъ.
Очутившись въ этомъ положеніи, одинъ бывшій республиканецъ, сдѣлавшійся потомъ членомъ большинства, и даже бонапартистомъ отчасти, Эмиль Леру, заключенный, впрочемъ, въ Мазасъ по ошибкѣ, такъ какъ, вѣроятно, его приняли за какого-либо другого Леру, заплакалъ отъ бѣшенства. Такъ прошло четыре, пять часовъ. Между тѣмъ, узники ничего не ѣли съ самаго утра; нѣкоторые въ тревогахъ государственнаго переворота не успѣли позавтракать.
Голодъ давалъ себя чувствовать. Неужели о нихъ забудутъ? Нѣтъ. Раздался звонъ тюремнаго колокола, форточка двери отворилась, чья-то рука подала узнику оловянную миску и кусокъ хлѣба.
Узникъ съ жадностію схватывалъ миску и хлѣбъ.
Хлѣбъ былъ черный и липкій, а миска содержала въ себѣ нѣчто въ родѣ сгущенной горячей воды рыжаго цвѣта. Ничто не можетъ сравниться съ запахомъ этого "супа". Что касается до хлѣба, то онъ отдавалъ только плѣсенью.
Каковъ бы ни былъ голодъ, но въ первую минуту узники бросили хлѣбъ на полъ и вылили содержаніе миски въ дыру съ желѣзною рѣшеткой.
Однако, желудокъ вопіялъ, часы проходили, и узники подымали хлѣбъ и кончали тѣмъ, что ѣли его. Одинъ изъ нихъ поднялъ даже миску и попытался вытереть дно ея хлѣбомъ, который потомъ съѣлъ. Въ послѣдствіи этотъ узникъ, выпущенный на свободу въ изгнаніе, разсказывалъ мнѣ объ этой пищѣ говорилъ: ventre affamé, n'а pas de nez (у голоднаго брюха нѣтъ обонянія).
Полное одиночество, глубокое безмолвіе. Однако же, черезъ нѣсколько часовъ, Эмиль Леру (онъ самъ разсказывалъ этотъ фактъ г-ну Версиньи) услыхалъ, по другую сторону своей правой стѣны, какой-то странный стукъ, перемежавшійся, съ неровными интервалами. Онъ приложилъ ухо. Почти въ тотъ же моментъ, по другую сторону лѣвой стѣны, послышался въ отвѣть другой стукъ въ томъ же родѣ. Эмиль Леру въ восторгѣ -- какая радость услышать хоть какой-нибудь шумъ! вспомнилъ о своихъ товарищахъ по заключенію и началъ кричать громкимъ голосомъ:
-- А! а! Такъ и вы тоже здѣсь?..