Пять часовъ оставалось у насъ до сходки. Мнѣ хотѣлось возвратиться къ себѣ и обнять еще разъ мою жену и дочь, прежде чѣмъ броситься въ эту мрачную, зіяющую бездну, откуда многимъ изъ насъ несуждено было возвратиться.
Арно (изъ Арьежа) шелъ со мной подъ руку. Оба итальянскіе изгнанника, Карини и Монтанелли сопровождали меня.
Монтанелли жалъ мои руки и говорилъ мнѣ:-- Право побѣдитъ. Вы побѣдите. И да не будетъ Франція, на этотъ разъ, такой же эгоистичной, какой она была въ 48-мъ году... Она должна освободить Италію! Я отвѣчалъ ему: Она освободитъ Европу!
Таковы были въ то время наши иллюзіи, но это не мѣшаетъ имъ и теперь быть нашими надеждами. Такова вѣра. Мракъ служитъ ей доказательствомъ свѣта.
Передъ порталомъ св. Павла, есть площадка, гдѣ стояли фіакры. Мы пошли туда. На улицѣ Сентъ-Антуанъ слышался тотъ невыразимый гулъ, который предшествуетъ обыкновенно страннымъ битвамъ идеи противъ факта, называемымъ революціями. Мнѣ показалось, что въ этомъ большомъ народномъ кварталѣ мелькнулъ спасительный свѣтъ; но увы! онъ скоро потухъ... Площадь передъ церковью св. Павла была пуста. Извощики, предчувствуя возможность баррикадъ, разъѣхались. Цѣлое льё отдѣляло насъ, меня и Арно -- отъ нашихъ домовъ. Невозможно было идти пѣшкомъ, среди Парижа, рискуя на каждомъ шагу быть узнаннымъ. Насъ выручили двое прохожихъ. Одинъ изъ нихъ говорилъ другому: бульварные омнибусы еще ходятъ. Мы воспользовались совѣтомъ, и пошли искать омнибуса, который возитъ къ Бастиліи. Мы сѣли въ него всѣ четверо.
Повторяю, я горько сожалѣлъ, справедливо или несправедливо, о томъ, что упустилъ утромъ удобный случай. Я говорилъ себѣ, что въ рѣшительные дни такія минуты бываютъ разъ и не возвращаются. Есть двѣ теоріи въ революціи: или поднять, народъ или дожидаться пока онъ придетъ. Моей -- была первая; я послѣдовалъ второй -- изъ дисциплины, и упрекалъ себя. Я думалъ: народъ предлагалъ себя, и мы его не взяли. Теперь нашъ чередъ -- не предложить себя, но сдѣлать болѣе, отдать себя. Омнибусъ между тѣмъ двинулся. Онъ былъ полонъ. Я сѣлъ въ глубинѣ его, съ лѣвой стороны, Арно помѣстился рядомъ со мной, Карини противъ меня, а Монтанелли подлѣ Арно. Мы не разговаривали.
По мѣрѣ того, какъ омнибусъ подвигался къ центру Парижа, толпа становилась все гуще на бульварахъ. Когда омнибусъ въѣхалъ въ ровъ у Сен-Мартенскихъ Воротъ, съ противоположнаго конца въ него вступалъ полкъ тяжелой кавалеріи. Черезъ нѣсколько секундъ, этотъ полкъ очутился подлѣ насъ... Это были кирасиры. Они ѣхали крупной рысью, съ саблями наголо. Вверху, на тротуарахъ, народъ нагибался, чтобъ видѣть ихъ. Ни одного крика. Этотъ безмолвный народъ съ одной стороны, и торжествующіе солдаты съ другой,-- все это меня волновало.
Вдругъ полкъ остановился. Не знаю, что въ этомъ узкомъ рву бульвара, гдѣ насъ прижали, задержало его на минуту. Остановясь, онъ остановилъ и омнибусъ.
Солдаты были тутъ передъ нами... ихъ лошади тѣснили лошадей нашего экипажа... Мы видѣли этихъ французовъ, сдѣлавшихся мамелюками, этихъ гражданъ великой республики, превратившихся въ преторіанцевъ. Съ того мѣста, гдѣ я находился, я почти прикасался къ нимъ.
Я опустилъ окно омнибуса, высунулъ голову и, пристально смотря на эту густую массу солдатъ, обращенныхъ ко мнѣ фронтомъ, я закричалъ: Долой Луи Бонапарта! Тѣ, которые служатъ измѣнникамъ, сами измѣнники!