Что происходило во мнѣ, въ эту минуту? Я не умѣю сказать этого. Я былъ словно въ какомъ-то чаду. Я уступилъ, въ одно и тоже время, и разсчету, находя случай удобнымъ, и ярости, находя встрѣчу оскорбительной. Одна женщина крикнула намъ съ тротуара: Васъ всѣхъ искрошатъ! Мнѣ смутно казалось, что какое нибудь столкновеніе должно произойти; что въ толпѣ ли, въ войскѣ ли, но искра вспыхнетъ. Я надѣялся на какой-нибудь сабельный ударъ со стороны солдатъ, на какой-нибудь гнѣвный крикъ со стороны народа. Въ концѣ концовъ, я скорѣй повиновался инстинкту, нежели идеѣ.
Но ничего не послѣдовало, ни сабельнаго удара, ни гнѣвнаго крика. Войско не шевелилось и народъ молчалъ. Слишкомъ ли поздно было, или еще слишкомъ рано?
Мрачный обитатель елисейскаго дворца не предвидѣлъ такого случая, что его имени можетъ быть нанесено оскорбленіе и что это оскорбленіе будетъ брошено прямо въ лицо солдатамъ. Солдаты не имѣли на этотъ счетъ никакихъ приказаній. Но они получили ихъ въ тотъ же вечеръ. На другой день это увидѣли..
Минуту спустя, полкъ тронулся галопомъ и омнибусъ поѣхалъ далѣе. Все время, пока кирасиры дефилировали подлѣ насъ, Арно, попрежнему высунувшись изъ окна, продолжалъ кричать имъ въ уши, потому что, какъ я уже сказалъ, лошади ихъ прикасались къ намъ. "Долой диктатора! Долой измѣнниковъ!"
Въ улицѣ Лафиттъ мы вышли. Карини, Монтанелли и Арно разстались со мной, и я одинъ возвратился въ улицу de la Tour d'Auvergne. Наступала ночь. Когда я повернулъ за уголъ улицы, мимо меня прошелъ человѣкъ. При свѣтѣ фонаря, я узналъ рабочаго изъ сосѣдней кожевни. Онъ сказалъ мнѣ быстро, въ полголоса: "Не ходите къ себѣ. Полиція окружила вашъ домъ".
Я направился къ бульвару проэктированными, но еще не отстроенными улицами, образующими, подъ моими окнами, позади моего дома букву Y. Я не могъ обнять своей жены и дочери, и раздумывалъ какое бы сдѣлать употребленіе изъ тѣхъ минутъ, которыя мнѣ оставались. Мнѣ пришло на умъ одно воспоминаніе.
XVII.
Какъ 24-е іюня отозвалось 2-го декабря.
Въ воскресенье, 26 іюня 1848 г., четырехдневный бой, этотъ колоссальный бой, столь грозный и столь героическій съ обѣихъ сторонъ, все еще продолжался, но возстаніе было побѣждено почти всюду, и ограничивалось только Сент-Антуанскимъ Предмѣстьемъ. Четыре человѣка, изъ числа защищавшихъ баррикады въ улицахъ: Pontâux-Choux, Saint Claude и St, Louis au Marais, по взятіи этихъ баррикадъ, спасались и нашли убѣжище въ домѣ No 12, въ улицѣ Saint-Anastase. Ихъ спрятали на чердакъ. Національные гвардейцы искали ихъ, чтобы разстрѣлять. Меня извѣстили объ этомъ. Я былъ одинъ изъ 60 представителей, разосланныхъ учредительнымъ собраніемъ на мѣста битвы, и назначеніе которыхъ состояло въ томъ, чтобы предшествовать всюду аттакующимъ колоннамъ, и нести на баррикады, хотя бы съ опасностью жизни, слова мира, стараясь помѣшать кровопролитію и остановить междоусобную войну. Я отправился въ улицу Saint-Anastase и спасъ этихъ четырехъ человѣкъ.
Между этими людьми находился одинъ работникъ изъ улицы Charonne, жена котораго лежала въ эту самую минуту въ родахъ и плакала. При видѣ ея слезъ и ея лохмотьевъ, становилось понятно, какъ онъ разомъ перескочилъ эти три ступени: нищету, отчаяніе, мятежъ. Ихъ предводитель былъ молодой человѣкъ, бѣлокурый, блѣдный, съ умнымъ лбомъ, съ серьёзнымъ, рѣшительнымъ взглядомъ. Когда я освободилъ его и назвалъ себя, онъ тоже заплакалъ. Онъ сказалъ мнѣ: "И, какъ подумаешь, что только часъ тому назадъ, зная, что вы стоите противъ насъ, я жалѣлъ, зачѣмъ у моего ружья нѣтъ глазъ, чтобъ оно могло увидѣть васъ и убить". Онъ прибавилъ: "Мы живемъ въ такое время, что нельзя ни за что поручиться. Если я когда-нибудь понадоблюсь вамъ, за чѣмъ бы то ни было, приходите". Его звали Огюстъ; онъ торговалъ виномъ въ улицѣ Рокеттъ.