Съ той поры, я видѣлъ его только разъ, 26-го августа 1849 г., когда я шелъ за гробомъ Бальзака. Погребальное шествіе двигалось къ кладбищу Перъ-Лашеза. Лавка Огюста находилась на пути. Всѣ улицы, по которымъ шла процессія, были полны народа. Огюстъ стоялъ на порогѣ своей лавки съ молодой женой и гремя работниками. Когда я проходилъ мимо, онъ поклонился мнѣ.
О немъ-то и вспомнилъ я, проходя по пустыннымъ улицамъ, позади своего дома. Я думалъ, что онъ можетъ дать мнѣ свѣдѣнія о Сент-Антуанскомъ Предмѣстьѣ и помочь намъ поднять народъ. Этотъ молодой человѣкъ произвелъ на меня, въ одно и то же время, впечатлѣніе солдата и предводителя. Мнѣ пришли на память слова, которыя онъ сказалъ мнѣ, и я счелъ полезнымъ повидаться съ нимъ. Прежде всего, я отправился къ великодушной женщинѣ, скрывавшей у себя Огюста и троихъ товарищей его, которымъ она съ тѣхъ поръ не разъ помогала. Я попросилъ ее проводить меня; она согласилась.
Дорогой я пообѣдалъ плиткой шоколада, которую далъ мнѣ Шарамоль.
Видъ бульваровъ поразилъ меня. Лавки были повсюду отперты, какъ обыкновенно. Войска почти никакого. Въ богатыхъ кварталахъ большое движеніе и много солдатъ, но, по мѣрѣ того, какъ вы приближались къ народнымъ кварталамъ -- улицы становились безлюднѣе. Передъ Café Turc былъ выстроенъ полкъ. Толпа молодыхъ людей прошла мимо полка. Они пѣли Марсельезу. Я отвѣчалъ имъ крикомъ: къ оружію! Полкъ не пошевелился. Газовый свѣтъ освѣщалъ на сосѣдней стѣнѣ театральныя афиши. Театры были открыты. Я мимоходомъ взглянулъ на афишу. Въ итальянской оперѣ давали Эрнани, съ новымъ теноромъ -- Гуаско.
Площадь Бастиліи, какъ и всегда, переходили въ разныхъ направленіяхъ самые мирные граждане, и только небольшая група рабочихъ, стоя около іюльской колонны, разговаривала вполголоса. Прохожіе, останавливаясь передъ окнами кабака смотрѣли, какъ тамъ ссорились два человѣка изъ-за государственнаго переворота. Тотъ, который стоялъ за него, былъ въ блузѣ; противникъ его -- въ сюртукѣ. Въ нѣсколькихъ шагахъ оттуда, фокусникъ, поставивъ на складной столикъ четыре свѣчи, показывалъ свои штуки, окруженный толпою, всѣ мысли которой, повидимому, исключительно заняты были этимъ фокусникомъ. Вдали, на темной и пустынной набережной Мазаса, виднѣлись запряженныя батареи. При свѣтѣ горѣвшихъ тамъ и сямъ факеловъ, обрисовывались черные силуэты пушекъ.
Я не безъ труда отыскалъ въ улицѣ Рокеттъ крыльцо Огюста. Почти всѣ лавки были заперты; и потому на улицѣ было очень темно. Наконецъ, сквозь стеклянную дверь, выходившую на улицу, я увидѣлъ огонь, освѣщавшій прилавокъ. Позади прилавка, сквозь такую же стеклянную дверь, съ бѣлыми занавѣсками, можно было различить другой, слабый свѣтъ, и двѣ-три мужскія тѣни вокругъ стола. Я вошелъ. Отворяя дверь, я привелъ въ движеніе колокольчикъ. При этомъ звукѣ, стеклянная дверь, отдѣлявшая лавку отъ задней комнаты, отворилась также, и на порогѣ ея показался Огюстъ. Онъ тотчасъ же узналъ меня и подошелъ ко мнѣ.
-- Ахъ! это вы, г. В. Гюго, сказалъ онъ.
-- Вы знаете, что происходитъ? спросилъ я его.
-- Знаю.
Это "знаю", произнесенное спокойно, и даже съ нѣкоторымъ смущеніемъ, сказало мнѣ все. Тамъ, гдѣ я ожидалъ услышать крикъ негодованія, я встрѣтилъ равнодушный отвѣтъ. Мнѣ было очевидно, что я говорю съ самимъ Сент-Антуанскимъ Предмѣстьемъ. Я понялъ, что тутъ все кончено, и что съ этой стороны намъ нечего ждать. Народъ -- этотъ удивительный народъ -- отдавалъ себя. Я сдѣлалъ, однакоже, попытку.