-- Луи Бонапартъ измѣняетъ республикѣ, сказалъ я, не замѣчая, что возвышаю голосъ. Онъ дотронулся до руки моей и указалъ мнѣ пальцемъ на стеклянную дверь, ведущую въ сосѣднюю комнату, и на мужскія тѣни.-- "Осторожнѣе! не говорите такъ громко".
-- Какъ! вскричалъ я.-- Вы дошли уже до того, что не смѣете говорить, не смѣете громко произносить имени Бонапарта; и только шепчете что-то украдкой,-- здѣсь, въ этой улицѣ, въ этомъ Сент-Антуанскомъ Предмѣстьѣ, гдѣ изо всѣхъ дверей, изо всѣхъ оконъ, изъ каждаго камня на мостовой, должны бы слышаться крики: къ оружію!
Огюстъ изложилъ мнѣ то, что я уже замѣчалъ слишкомъ ясно, и что слова Жирара, сказанныя утромъ, заставили меня предчувствовать: что народъ "ошеломленъ", что всеобщая подача голосовъ кажется всѣмъ возстановленной, и что отмѣну закона 31-го мая они считаютъ хорошимъ дѣломъ.
-- Но вѣдь законъ 31-го мая состоялся по настояніямъ Луи-Бонапарта, его сочинилъ Руэръ и предложилъ Барошъ, его голосовали бонапартисты! Воръ отнялъ у васъ кошелекъ и отдаетъ его вамъ назадъ -- и вы въ восторгѣ отъ его великодушія!
-- Не я, сказалъ Огюстъ:-- но другіе.
Онъ говорилъ далѣе, что "конституціей не слишкомъ то дорожатъ; что республику любятъ -- но что вѣдь республика "сохраняется"; что 1848 годъ у всѣхъ въ памяти, что нѣкоторые сильно тогда пострадали... что Кавеньякъ причинилъ много зла; что женщины цѣплялись за блузы мужчинъ, не пуская ихъ на баррикады; но что, впрочемъ, если такіе люди, какъ мы, станутъ во главѣ, то можетъ быть еще будутъ драться... только одна бѣда, что не знаютъ хорошенько за что". Онъ окончилъ слѣдующими словами: Верхняя часть предмѣстья не пойдетъ. Нижняя -- надёжнѣе. Здѣсь будутъ драться. Улица Рокеттъ -- хороша; улица Шароннъ тоже. Но вотъ къ сторонѣ Перъ Лашеза, тамъ они говорятъ: "Что намъ отъ этого прибудетъ?" Они знаютъ только одно: свои 40 су поденной платы; они не пойдутъ. На каменьщиковъ не разсчитывайте". Онъ прибавилъ съ улыбкой: "Что до меня, то я обязанъ вамъ жизнью; располагайте мной. Я дамъ убить себя; я сдѣлаю все, что вы за-хотите".
Между тѣмъ, какъ онъ говорилъ, я увидалъ, что позади его раздвинулись занавѣски стеклянной двери. Его молодая жена смотрѣла встревоженная.
-- Э, Боже мой! сказалъ я ему.-- Не жизнь одного, а усилія всѣхъ -- вотъ что намъ нужно.
Онъ молчалъ.
-- Огюстъ! вы храбры и умны, выслушайте же меня! Стало быть, парижскія предмѣстья, выказывающія столько героизма, даже когда они ошибаются, эти предмѣстья, которыя изъ-за какого-то недоразумѣнія, изъ-за дурно понятаго вопроса о заработной платѣ, возстали въ іюнѣ 1848 года противъ собранія, вышедшаго изъ нихъ же, противъ всеобщей подачи голосовъ, противъ того, что они сами вотировали -- стало быть, они не возстанутъ теперь, въ декабрѣ 1851 г., за право, за законъ, за свободу, за народъ, за республику?! Вы говорите, что все это темно, и что вы не понимаете... нѣтъ, это совершенно напротивъ: въ іюнѣ все было темно, а теперь все ясно.