Затѣмъ, какъ всегда, возражалъ цвѣтистыми фразами генеральный адвокатъ.
Когда онъ говорилъ, обвиненный слушалъ съ открытымъ ртомъ н съ видомъ удивленія. Разумѣется, онъ удивлялся, что человѣкъ можетъ говорить такимъ языкомъ. Въ мѣстахъ болѣе патетическихъ, когда адвокатъ засыпалъ обвиняемаго потокомъ цвѣтистыхъ фразъ, онъ качалъ медленно головой съ одной стороны на другую: печальный и безмолвный протестъ, которымъ онъ ограничился съ самаго начала засѣданія. Два или три раза лица сидѣвшія близь него слышали, какъ онъ говорилъ вполголоса: "вотъ, что значитъ не спросить господина Балу а!"
Послѣ генеральнаго адвоката, обвинившаго ІІІнвматье, поставившаго ему въ вину даже его молчаніе и объяснившаго это хитростью и ловкостью, которой однако не удастся обмануть правосудія, говорилъ снова адвокатъ обвиняемаго. Защититникъ, началъ комплементомъ удивительному краснорѣчію генеральнаго адвоката, но затѣмъ возражалъ слабо; подъ ногами у него не было почвы.
Наконецъ настало время кончить засѣданіе. Президентъ велѣлъ подсудимому встать, и сдѣлалъ ему обычный вопросъ:
-- Что вы можете сказать еще въ свое оправданіе?
Подсудимый всталъ и вертя въ рукахъ шапку, казалось, ничего не слышалъ.
Президентъ повторилъ вопросъ.
На этотъ разъ подсудимый, казалось, понялъ: сдѣлавъ движеніе, какъ человѣкъ пробуждающійся отъ сна, онъ обвелъ вокругъ глазами, посмотрѣлъ на публику, на жандармовъ, на своего адвоката, на присяжныхъ, на залу, и положивъ твою мощную руку на стоявшія передъ нимъ перила, осмотрѣлъ всѣхъ еще разъ и вдругъ, остановивъ взоръ на президентѣ, началъ говорить. Но эта была не рѣчь, а взрывъ несвязныхъ, порывистыхъ, спутанныхъ фразъ.
-- Вотъ что добавлю, сказалъ онъ.-- Я дѣлалъ телеги въ Парижѣ и работалъ у хозяина Бадупа. Трудное это тележное ремесло: работать приходится все на дворѣ, подъ навѣсомъ, а не въ мастерской, потому-что мѣста надо много. Зимой такъ холодно, что начнешь хлопать въ ладоши, чтобы согрѣться; но хозяева и этого не позволяютъ,-- говорятъ, что время пропадаетъ. Браться за желѣзо, когда все замерзло, трудно. Это очень обезсиливаетъ человѣка. При такомъ ремеслѣ скоро старѣешься. Въ сорокъ лѣтъ ужъ конецъ. А мнѣ было пятьдесятъ три, и былъ я плохъ. Къ тому же работники такіе недобрые! Когда человѣкъ не молодъ, они называютъ его старымъ воробьемъ, старой животиной! Въ день я заработывалъ только тридцать су, потому что пользуясь моею старостью, мнѣ платили какъ можно меньше. Кромѣ того, у меня была дочь, прачка. Она съ своей стороны тоже кое-что заработывала; для двоихъ хватало. Ей тоже было не легко. Весь день около лоханки, вся мокрая, подъ дождемъ и подъ снѣгомъ, вѣтеръ рѣжетъ лицо; не смотря ни на какой морозъ стирать надо; у иныхъ бѣлья мало -- ждутъ; если не выстираешь, такъ и мѣсто потеряешь. Доски сколочены плохо и отвсюду капаетъ. Юбки смокнутъ всѣ и сверху и снизу, а ужъ это трудно. Работала она иногда въ прачешной "Красныхъ Дѣтей": тамъ вода идетъ кранами, а лоханокъ нѣтъ. Моютъ просто передъ собой, подъ краномъ, а полощатъ сзади въ бассейнѣ. Ну, тамъ не такъ холодно: вокругъ все закрыто. Но зимой паръ отъ щелока ужасенъ, портитъ глаза. Возвращалась она въ семь часовъ такая усталая, что тотчасъ же и ложилась. Мужъ билъ ее. Она умерла. Мы не были счастливы. Была же она женщина хорошая, скромная, но баламъ не шлялась. Я помню, во вторникъ на масляннцѣ, она легла въ восемь часовъ. Право, я не лгу. Только спросите... Легко сказать спросите, экой я дуракъ, право; спросить въ Парижѣ! Да кто же тамъ знаетъ старика Шанматье? А впрочемъ я говорилъ вѣдь вамъ о хозяинѣ Балупѣ. Справтесь у Балупа. Послѣ этого я ужь и не знаю, чего хотятъ отъ меня!
Старикъ замолчалъ. Все это онъ высказалъ громко, скоро, рѣзко и хрипло, съ бѣшеной и дикой простотой. Остановился онъ только разъ, чтобы поклониться кому-то въ толпѣ. Всякое слово вырывалось у него какъ икота. Когда онъ кончилъ, всѣ присутствующіе расхохотались. Шанматье взглянулъ на толпу и, видя что она хохочетъ, самъ не понимая ничего захохоталъ тоже.