-- Садитесь, сказалъ президентъ:-- подсудимый, стойте.
Ввели Шенильдье, пожизненнаго каторжнаго, что и видно было по его красной курткѣ и зеленой шапкѣ. Шенильдье привезли нарочно изъ Тулона для этого дѣла. Онъ былъ лѣтъ пятидесяти, небольшаго роста, морщинистый, худой, желтый, лихорадочный,-- во всѣхъ членахъ, во всей фигурѣ его была какая-то болѣзненная слабость, но во взглядѣ видна была громадная сила.
Президентъ обратился къ нему почти съ такими же словами, какъ и къ Бреве, но когда онъ сказалъ, что позорное положеніе его не позволяетъ ему дать клятву, Шенильдье поднялъ голову и прямо взглянулъ на толпу. Президентъ спросилъ его, какъ и Бреве, подтверждаетъ ли онъ свое показаніе, узнаетъ ли подсудимаго.
Шенильдье разразился хохотомъ.
-- Еще бы мнѣ его не узнать! пять лѣтъ сидѣли мы вмѣстѣ, прикованые къ одной цѣпи. Ты что же дуешься, старикъ?
-- Садитесь, сказалъ президентъ.
Швейцаръ привелъ Кошпаля; такой же вѣчный каторжный и также, какъ Шенильдье, одѣтый въ красное; онъ былъ въ родѣ пиринейскаго медвѣдя. Кошпаль пасъ стада въ горахъ и изъ пастуха перешелъ въ разбойники. Кошпаль былъ не менѣе дикъ и казался еще глупѣе подсудимаго. Онъ былъ изъ числа тѣхъ несчастныхъ, которыхъ природа создаетъ дикими животными, а общество дѣлаетъ каторжными.
Президентъ хотѣлъ тронуть и его нѣсколькими сильными и патетическими словами и затѣмъ спросилъ, утверждаетъ ли онъ, что узнаетъ человѣка, стоявшаго передъ нимъ.
-- Это Жанъ Вальжанъ, сказалъ Кошпаль. -- Его прозвали у насъ Жанъ-Подъемъ, такъ онъ былъ силенъ!
Каждое изъ показаній этихъ трехъ свидѣтелей, показаній, разумѣется, искреннихъ и добросовѣстныхъ, поднимало въ публикѣ ропотъ,-- ропотъ не въ пользу подсудимаго. Подсудимый же, слушая показанія, выражалъ на лицѣ удивленіе; это было его главнымъ средствомъ защиты. При первомъ показаніи жандармы слышали, какъ онъ пробормоталъ: "вотъ штука-то!" Послѣ втораго сказалъ нѣсколько громче, съ видомъ удовольствія: "хорошо!" А при третьемъ восликнулъ: "славно!"