-- Господинъ Маделенъ!
Это былъ точно онъ. Въ одеждѣ его не было никакого безпорядка, сюртукъ былъ тщательно застегнутъ. Но онъ былъ сильно блѣденъ и слегка дрожалъ. Волоса его, еще съ просѣдью, когда онъ явился въ Аррасъ, теперь побѣлѣли; въ теченіе чага онъ посѣдѣлъ совершенно.
Всѣ подняли головы; впечатлѣніе, произведенное на публику, описать невозможно, она переглядывалась съ сомнѣніемъ; голосъ былъ такъ пронзителенъ, а самъ Маделенъ повидимому такъ спокоенъ, что никто ничего не понялъ. Всѣ спрашивали другъ-друга, кто это закричалъ. Трудно было повѣрить, чтобы этотъ спокойный человѣкъ могъ крикнуть такъ ужасно.
Но сомнѣніе продолжалось всего нѣсколько минутъ. Не успѣлъ президентъ и генеральный адвокатъ произнести слово, прислуга и жандармы не успѣли еще подать знака, какъ человѣкъ, котораго все еще называли г. Маделеномъ, подошелъ къ свидѣтелямъ Кашпалю, Бреве и Шешільдье.
-- Вы не узнаете меня? сказалъ онъ.
Всѣ трое,пораженные вопросомъ, сдѣлали знакъ головою, что не знаютъ его. Сконфуженный Кашпаль отдалъ даже честь по военному. Маделенъ, обернувшись къ присяжнымъ и къ судьямъ, сказалъ кроткимъ голосомъ:
-- Господа присяжные, велите освободить подсудимаго. Господинъ президентъ, прикажите арестовать меня. Человѣкъ, котораго вы ищите -- не онъ, а я: -- я Жанъ Вальжанъ.
У всѣхъ замерло сердце. За первымъ припадкомъ удивленія послѣдовала мертвая тишина. Въ залѣ чувствовался тотъ религіозный страхъ, который схватываетъ толпу, когда совершается что нибудь великое.
Между тѣмъ на лицѣ президента выразились сожалѣніе и грусть: онъ быстро переглянулся съ генеральнымъ адвокатомъ, перекинулся нѣсколькими словами съ совѣтниками, и обратившись къ публикѣ, спросилъ тономъ понятнымъ всѣмъ:
-- Нѣтъ ли тутъ доктора?