-- Шенильдье, у тебя все правое плечо обожжено, ты легъ имъ разъ на жаровню съ угольями, чтобы истребить клеймо, а оно все-таки осталось. Отвѣчай, такъ ли?
-- Такъ, сказалъ Шенильдье.
Жанъ Вальжанъ обратился къ Кашпалю.
-- Кашпаль, у тебя на лѣвой рукѣ на сгибѣ выжженны порохомъ число и буквы. Число это -- день высадки императора въ Каннахъ, 1 марта 1815 года. Засучи рукавъ.
Кашпаль засучилъ рукавъ, взоры всѣхъ обратились на его обнаженную руку. Жандармъ поднесъ лампу; число было видно.
Жанъ Вальжанъ взглянулъ на публику и на судей съ улыбкой, которую и до сихъ поръ не забыли тѣ, кто видѣлъ ее. Это была улыбка торжества и отчаянія.
-- Вѣрите ли вы теперь, что я Жанъ Вальжанъ?
Въ залѣ не было болѣе ни судей, ни обвинителей, ни жандармовъ, такъ вся эта масса народу была тронута. Всѣ забыли свои обязанности: генеральный адвокатъ забылъ, что онъ обвинитель; президентъ, что онъ предсѣдатель; а адвокатъ обвиненнаго -- что онъ защитникъ. И поразительная вещь: тутъ не было предложено никакого вопроса, не вмѣшивалась никакая власть. Въ томъ, что происходило, было столько силы, столько величественнаго, что всѣ были зрителями, всѣ находились подъ вліяніемъ этого одного человѣка. Никто не отдавалъ себѣ отчета въ томъ, что опъ испытываетъ; н конечно никто не сознавалъ, что видитъ яркій свѣтъ; но внутренно всѣ были ослѣплены.
Очевидно, что это былъ Жанъ Вальжанъ. Появленіе этого человѣка освѣтило вполнѣ это за минуту еще темное дѣло. Безъ всякихъ объясненій, вся эта толпа поняла сразу, въ одинъ моментъ, простую и поразительную исторію этого человѣка, выдающаго себя, чтобы спасти другаго.
-- Я бы не желалъ безпокоить болѣе присутствующихъ, сказалъ Жанъ Вальжанъ: -- и какъ меня не арестуютъ, то я ухожу. У меня еще много дѣла. Господинъ генеральный адвокатъ знаетъ кто я, знаетъ гдѣ я живу, онъ можетъ арестовать меня, когда ему угодно.