Четыре пары пользовались вполнѣ добросовѣстно всѣми сельскими развлеченіями. День былъ лѣтній, ясный и жаркій; время каникулярное. Старшая, Фавурита, единственная умѣвшая писать, написала Толоміесу отъ имени всѣхъ четырехъ, что надо выйти пораньше; поэтому они встали вь пять часовъ. Въ Сенъ-Клу они поѣхали въ каретѣ, посмотрѣли а высохшій водопадъ, воскликнувъ: "какъ онъ долженъ быть хорошъ съ водой!" позавтракали въ гостинницѣ "Черной Головы", потомъ переиграли во всѣ возможныя игры, всюду поѣли яблочныхъ пирожковъ, и были совершенно счастливы.
Дѣвушки щебетали и болтали, какъ вырвавшіяся птичка. Восторгъ былъ полный. Отъ времени до времени онѣ похлопывали молодыхъ людей. Опьяненіе жизнью! Чудные годы!
Нашей веселой компаніи не пришлось испытать только одной пріятной непріятности, -- дождя, хотя Фавурита, отправляясь, замѣтила многозначительнымъ и материнскимъ тономъ: "улитки ползаютъ по дорожкамъ. Признакъ дождя, дѣти".
Всѣ четыре дѣвушки были прелестны. Двадцати-трехлѣтняя Фавурита, пріятельница Бланшьеля, шла впередъ всѣхъ, прыгая черезъ кусты и канавы; Зефина и Далія, походившія на англійскія кипсеки, принимали англійскія позы. Меланхолія была тогда въ такой же модѣ у женщинъ, какъ потомъ байронизмъ у мужчинъ. Листолье и Фамейль, занятые споромъ о своихъ профессорахъ, объясняли Фантинѣ разницу между Деленкуромъ и Блондо.
Бланшьель, казалось, былъ и созданъ только для того, чтобы по воскресеньямъ носить на рукѣ шаль Фавуриты.
Толоміесъ шелъ за всѣми, господствуя однако надъ группой. Онъ былъ очень веселъ; но въ немъ чувствовалось превосходство, въ его шутливости проглядывала диктатура; главнымъ его украшеніемъ служили нанковые панталоны слоноваго цвѣта, съ кожанными штрипками; въ рукахъ онъ держалъ здоровую трость въ двѣсти франковъ, и какъ онъ позволялъ себѣ все, то въ зубахъ его торчала странная вещь, называемая сигарою. Для него не было ничего святаго -- онъ курилъ.
-- Удивительный человѣкъ, этотъ Толоміесъ, отзывались другіе съ почтеніемъ. -- Какіе панталоны! какая энергія!
Фантина же была сама радость. Свою соломенную шляпу, съ бѣлыми завязками, она носила охотнѣе на рукѣ, чѣмъ на головѣ. Ея густые, бѣлокурые волосы, разлетавшіеся и разпадавшіе, нужно было безпрестанно подшпиливать. Розовыя ея губки были очаровательны. Углы рта ея, сладострастно приподнятые, казалось, ободряли, вызывали на смѣлость; между тѣмъ какъ опущенныя рѣсницы придавали лицу скромность. Во всемъ нарядѣ ея было что-то воздушное. На ней было сѣрое, барежевое платье, маленькіе французскіе башмаки, съ перевязанными на крестъ ленточками, на тонкомъ, узорчатомъ чулкѣ, и бѣлый канзу. Три остальныя дѣвушки, менѣе скромныя, были просто съ открытыми шеями, что лѣтомъ, при шляпахъ, покрытыхъ цвѣтами, придаетъ много граціи; но рядомъ съ такимъ смѣлымъ нарядомъ, прозрачный канзу блондинки фантины имѣлъ въ себѣ что-то возбуждающее.
Фантина была красавица; подъ этими тряпками и лентами угадывались формы статуи, а въ статуѣ угадывалась душа.
Фантина и сама не знала, какъ была она хороша. Въ этой дѣвушкѣ, вышедшей изъ мрака, проглядывала порода. Она была -- сама веселье, но въ то же время и сама скромность.