Занятая дѣтьми и романсомъ, мать не обращала никакого вниманія на происходившее на улицѣ. Между тѣмъ, когда она еще начала только первый куплетъ, къ ней подошелъ кто-то, и затѣмъ она услышала надъ самымъ своимъ ухомъ:
-- Какія у васъ прекрасныя дѣти!
Это сказала женщина, стоявшая подлѣ, съ ребенкомъ въ одной рукѣ и съ туго набитымъ дорожнымъ мѣшкомъ -- въ другой.
Ребенокъ, -- розовая, здоровенькая дѣвочка,-- былъ самое очаровательное существо, какое только можно вообразить.
Что касается матери, -- она была грустна и одѣта бѣдно. Костюмъ ея составлялъ нѣчто среднее между одеждой работницы н крестьянки. Женщина была молода, и можетъ бытъ даже хороша; но въ этомъ костюмѣ она по крайней мѣрѣ не казалась такой. Истомленная, болѣзненнаго вида, съ глазами, какъ кажется, давно невысыхавшими отъ слезъ, съ загорѣлыми и огрубѣвшими отъ работы руками, Фантина была неузнаваема. А между тѣмъ всмотрѣвшись въ нее внимательно можно было замѣтить что она все еще хороша.
Со времени "славной шутки" прошло десять мѣсяцевъ.
Что произошло въ теченіе этого времена, угадать не трудно.
Сейчасъ же послѣ разлуки, Фантина потеряла изъ виду Фавуриту, Зефину и Далію. Какъ только мужчины бросили ихъ и дѣвушки разорвали свою дружбу. Фантина осталась совершенно одна, безъ работы, безъ средствъ существованія. Читать она едва умѣла, писать вовсе нѣтъ; въ молодости изучили ее только подписать свое имя, поэтому она просила публичнаго писца написать письмо къ Толоміесу; за первымъ письмомъ отправила второе, потомъ третье. Толоміесъ не отвѣтилъ ни на одно. Разъ сосѣдка ея, глядя на дѣвочку, сказала: "да развѣ на такихъ дѣтей смотрятъ серьезно? Глядя на нихъ только пожимаютъ плечами". И Фантина вспомнила Толоміеса, подумала, что и онъ пожимаетъ плечами, и онъ не смотритъ серьезно на свое дитя, и она охладѣла къ этому человѣку. Но что же оставалось ей дѣлать въ ея положеніи? Фантина чувствовала смутно, что ей легко упасть нравственно, что нужно искать спасенье въ мужествѣ, и она рѣшилась воротиться на родину, въ М. -- на М. Тамъ, можетъ быть, ее еще не забыли и вѣроятно дадутъ работу; но какъ показаться съ ребенкомъ? Фантина чувствовала необходимость разстаться съ дочерью и рѣшилась на эту жертву. Отказавшись отъ всѣхъ своихъ украшеній, Фантика одѣлась въ ситецъ, и весь свои шелкъ, лепты, кружева употребила на дочку, свою единственную гордость, единственный предметъ, тщеславіе. Продавъ все, что можно было продать, Фантина добыла двѣсти франковъ, расплатилась съ долгами и съ оставшимися восьмидесятью франками въ одно весеннее утро она оставила Парижъ.
О Феликсѣ Толоміесѣ намъ уже не придется говорить болѣе; поэтому для полноты разсказа мы прибавимъ здѣсь, что двадцать лѣтъ спустя, при Луи-Филиппѣ, это былъ толстый провинціальный адвокатъ, вліятельный и богатый, благоразумный избиратель и строгій присяжный; но по прежнему человѣкъ суетный и гонявшійся за удовольствіями.
Въ половинѣ дня Фантина добралась до Монферменя. Проходя мимо харчевни Тенордье, она остановилась невольно подлѣ прелестныхъ дѣвочекъ; она смотрѣла на нихъ съ восторгомъ, и ей казалось, что само Провидѣніе указываетъ ей этотъ домъ. Дѣвочки, разумѣется, были счастливы, и Фантина не могла не удержаться, чтобы не сказать: