-- А Фабанту, как кажется, лучше? -- продолжал господин Леблан, взглянув на странный костюм его жены.
Она стояла в угрожающей, почти боевой позе между ним и дверью, как бы охраняя выход.
-- Нет, ей хуже, она чуть не умирает, -- ответил Жондретт, -- но дело в том, сударь, что она необыкновенно вынослива. Это не женщина, а бык.
Жена, тронутая таким комплиментом, воскликнула, жеманясь, как польщенное чудовище:
-- Ты всегда слишком добр ко мне, Жондретт!
-- Жондретт, -- повторил Леблан. -- Но ведь ваша фамилия, кажется, Фабанту?
-- Фабанту, он же Жондретт, -- поспешил вмешаться муж: -- Это мое театральное прозвище.
И, незаметно для Леблана, пожав плечами по адресу жены, он продолжал напыщенным и вкрадчивым тоном:
-- Да, мы всегда жили дружно: эта бедняжка и я! С чем бы мы остались, если б у нас не было и этого? Мы так несчастны, почтенный благодетель! У нас есть руки, но нет работы! Есть желание трудиться, но нет занятия! Не знаю, как устраивает это правительство -- я не якобинец, сударь, я ничего не имею против правительства, -- но даю вам честное слово, что, будь я на месте министров, дело пошло б иначе. Да, вот вам пример. Я хотел выучить дочерей картонажному ремеслу. Как ремеслу? -- скажете вы. Да, ремеслу, простому ремеслу, чтобы добывать кусок хлеба! Какое падение, сударь! Какое унижение после того, чем мы были прежде! Увы! У нас не осталось ничего от нашего богатства, ничего, кроме картины, которой я очень дорожу. Но делать нечего, придется расстаться с ней, потому что нужно жить! Да, нужно жить!
В то время как Жондретт говорил, беспорядочно перескакивая с предмета на предмет, причем лицо его сохраняло свое обычное умное и проницательное выражение, Мариус поднял глаза и увидел в глубине комнаты какого-то мужчину, которого раньше не было здесь. Он вошел так тихо, что не слышно было, как отворилась дверь. На нем была старая вязаная фиолетовая фуфайка, обтрепанная, испачканная и разорванная по всем швам, широкие плисовые панталоны и носки. Он был без рубашки и без галстука, голые руки его были покрыты татуировкой, лицо вымазано чем-то черным. Он молча уселся на ближнюю кровать и скрестил руки. Так как он поместился позади жены Жондретта, то его было трудно рассмотреть.