Мнѣ остаются только три шага: Бисетра, Консiержери, Грева.
XVI
Въ тѣ немногiе часы, что я провелъ въ больницѣ, я усѣлся разъ у окна на солнышко (оно какъ-то проглянуло), или лучше на нѣсколько лучей его, оставленныхъ на мою долю оконною рѣшоткою.
Я сидѣлъ тамъ, схвативъ обѣими руками тяжолую и мутную голову, въ которой, конечно, было болѣе, чѣмъ онѣ снести могли, упершись локтями въ колѣна, а ноги положивъ на спинку стула; отъ унынiя ужь я всегда какъ-то согнусь и скорчусь, какъ будто-бы я былъ безъ костей въ членахъ или безъ мускуловъ въ тѣлѣ.
Затхлый запахъ тюрьмы душилъ меня болѣе чѣмъ когда-либо; въ ушахъ звенѣлъ еще шумъ каторжныхъ цѣпей; я все еще чувствовалъ страшную усталость отъ Бисетры. Мнѣ казалось, что Господь умилосердится надо мною и пошлетъ мнѣ хоть какую-нибудь птичку, которая мнѣ пропоетъ что-нибудь съ крыши.
И почти въ туже минуту я услышалъ подъ окномъ голосъ, только не птички, а гораздо лучше: чистый, свѣжiй, бархатный голосъ молоденькой дѣвочки, лѣтъ пятнадцати. Я мгновенно тряхнулъ головою и сталъ слушать, что она пѣла. Это была пѣсня медленная и тоскливая, нѣчто въ родѣ грустнаго и жалобнаго воркованья; вотъ слова:
Какъ на улицѣ на темной
Три усатые жандарма
Наругались надо мной.
Въ шею больно надавали,