II
Было прекрасное августовское утро.
Уже три дня какъ начался мой процессъ; три дня какъ мое имя и преступленiе собирали каждое утро цѣлыя кучи зрителей, которые усаживались на скамьяхъ присутственной залы, какъ коршуны около трупа; три дня какъ вся эта фантасмагорiя судей, свидѣтелей, адвокатовъ, королевскихъ прокуроровъ сновала и проходила передо мною, то грубая, то кровавая, всегда мрачная и роковая. Первыя двѣ ночи отъ безпокойства и страха я не смыкалъ глазъ; третью я спалъ отъ скуки и усталости. Въ полночь я оставилъ присяжныхъ за обсуживанiемъ моего преступленiя. Меня опять привели къ соломѣ моего каземата, и я тутъ-же заснулъ глубокимъ сномъ, сномъ забвенiя. Это были первые часы покоя послѣ многихъ дней.
Я былъ еще погружонъ въ самую глубь этого глубокаго сна, когда меня разбудили. На этотъ разъ, мало было тяжолой поступи и подкованныхъ башмаковъ тюремщика, звяканья его связки ключей, дикаго скрежета замковъ: чтобъ разбудить меня изъ летаргiи, понадобился его грубый голосъ надъ моимъ ухомъ и его жосткая рука на моемъ плечѣ. -- Вставайте же! -- Я открылъ глаза и, испуганный, сѣлъ на койкѣ. Въ эту минуту изъ узкаго и высокаго окна каземата я увидѣлъ на потолкѣ сосѣдняго корридора -- единственномъ небѣ, которое я могъ видѣть -- тотъ жолтый отблескъ, въ которомъ глаза, привыкшiе къ тюремному мраку, такъ хорошо умѣютъ узнавать солнце. Я люблю солнце.
-- Хорошая погода, сказалъ я тюремщику. Съ минуту онъ молчалъ, как-будто недоумѣвая, стоитъ-ли тратить на это слова, потомъ съ нѣкоторымъ усилiемъ проворчалъ: -- Пожалуй, что и такъ.
Я неподвижно сидѣлъ на койкѣ, полусонный, улыбающiйся и пристально смотрѣлъ на тихiй золотой отблескъ, озарявшiй потолокъ. -- Прекрасный день, повторилъ я. -- Такъ-то-такъ, отвѣчалъ тюремщикъ, а васъ ждутъ.
Эти немногiя слова, какъ нитка, останавливающая полетъ насѣкомаго, насильственно отбросили меня въ дѣйствительность. Я вдругъ увидѣлъ, какъ въ блескѣ молнiи, мрачную залу асизовъ, подкову судей, обитую красною, какъ кровь, матерiей, три ряда свидѣтелей съ безсмысленными лицами, двухъ жандармовъ съ обоихъ концевъ моей скамьи и чорныя волнующiяся платья и головы толпы, кишащiя въ тѣни, и остановившiйся на мнѣ пристальный взглядъ двѣнадцати присяжныхъ, которые бодрствовали въ то время, какъ я спалъ.
Я всталъ. Зубы мои щелкали, руки тряслись и не могли найти платья; въ ногахъ была слабость. На первыхъ же шагахъ я споткнулся, какъ черезъ силу обременный носильщикъ. Однако, я побрелъ за тюремщикомъ.
Два жандарма ждали меня у порога моей кельи. На меня опять надѣли кандалы. Въ нихъ былъ маленькiй мудреный замочекъ, который они тщательно заперли. Я не сопротивлялся. Они надѣвали машину на другую машину.
Мы прошли внутреннiй дворъ. Утреннiй воздухъ оживилъ меня. Я поднялъ голову. Небо было ясно, и теплые лучи солнца, разрѣзанные длинными дымовыми трубами, чертили большiе углы свѣта по вершинамъ высокихъ и мрачныхъ стѣнъ тюрьмы. Погода, въ самомъ-дѣлѣ, была прекрасная.