Мы поднялись по круглой винтообразной лѣстницѣ, прошли корридоръ, потомъ другой, потомъ третiй, потомъ отворилась передъ нами низенькая дверь. Теплый воздухъ, растворенный шумомъ, обдалъ лицо мое. Это было дыханiе толпы въ залѣ асизовъ. Я вошелъ.
При моемъ появленiи поднялся шумъ отъ оружiя и голосовъ. Скамьи съ громомъ задвигались, перегородки затрещали; и въ то время какъ я проходилъ по длинной залѣ между двухъ массъ народа, облицованныхъ содатами, мнѣ казалось, что я центръ, къ которому стремятся нити, двигающiя всѣ эти разинутыя и свѣсившiяся лица.
Въ эту минуту я замѣтилъ, что былъ безъ кандаловъ; но не могу припомнить, гдѣ и когда мнѣ ихъ сняли.
Вдругъ, настало глубокое молчанiе. Я дошолъ до своего мѣста. Въ ту-же минуту, какъ прекратился хаосъ въ толпѣ, онъ прекратился и въ моихъ мысляхъ. Я вдругъ понялъ ясно, чтС до-сихъ-поръ мнѣ только мерещилось, понялъ, что настала рѣшительная минута, и что я стоялъ тутъ для выслушанiя приговора.
Непостижимое дѣло. Эта мысль теперь вовсе не ужаснула меня. Окна были отворены; воздухъ вмѣстѣ съ городскимъ шумомъ свободно врывался съ улицы, зала сiяла, какъ-будто свадебная; веселые лучи солнца чертили тамъ и сямъ свѣтлые четвероугольники рамъ, продолговатые на полу, косые на столѣ и ломанные по угамъ стѣнъ; а въ сверкавшихъ снопахъ свѣта у оконъ каждый лучъ вырѣзывалъ въ воздухѣ большую призму золотой пыли.
Судьи, въ глубинѣ залы, смотрѣли самодовольно, вѣроятно отъ радости, что скоро покончатъ. Лицо президента, мягко освѣщонное отраженiемъ одного стекла, было какъ-то особенно добро кротко; молодой ассесоръ почти весело, пощипывая свои брыжи, разговаривалъ съ какой-то молоденькой дамой въ розовой шляпкѣ, сидѣвшей сзади него, очевидно по протекцiи.
Одни присяжные казались блѣдными и убитыми, но это было, вѣроятно, отъ усталости и отъ безсонной ночи.
Нѣкоторые изъ нихъ зѣвали; ничто въ нихъ не предвѣщало людей, которые произнесли смертный приговоръ; на этихъ добрыхъ мѣщанскихъ лицахъ я прочелъ только большое желанiе выспаться.
Прямо передо мною окно было совсѣмъ отворено. Я слышалъ, какъ на набережной смѣялись продавцы цвѣтовъ, а на краю подоконника, какая-то хорошенькая жолтая травка, выросшая во швѣ двухъ плитъ и вся пронизанная солнечнымъ лучомъ, играла съ вѣтромъ.
Какимъ-же образомъ роковая мысль могла зародиться среди такихъ грацiозныхъ ощущенiй? Залитый воздухомъ и солнцемъ, я не могъ думать ни о чемъ больше, какъ о свободѣ; надежда заблистала во мнѣ, какъ день блисталъ вокругъ меня, и я довѣрчиво ждалъ приговора, какъ ждутъ освобожденiя и жизни.