Между-тѣмъ прошолъ мой авдокатъ. Его ждали. Онъ только-что славно и съ аппетитомъ позавтракалъ. Дошедши до мѣста, онъ съ улыбкой наклонился ко мнѣ. -- Я надѣюсь, сказалъ онъ. -- Въ самомъ дѣлѣ? отвѣчалъ я, облегчонный и тоже улыбающiйся. -- Да, началъ онъ снова; я еще ничего не знаю объ ихъ рѣшенiи, но, вѣроятно, они отстранятъ премидитацiю, и тогда только навсегда въ каторжную работу. -- Что вы, милостивый государь? возразилъ я съ негодованiемъ, ужь въ тысячу разъ лучше смерть!
Да, смерть! -- А потомъ, нашоптыалъ мнѣ какой-то внутреннiй голосъ, чѣмъ я рискую, сказавъ это? Когда-же видано было, чтобъ произносился смертный приговоръ не въ полночь, при факелахъ, не въ чорной и мрачной залѣ какою-нибудь холодною и дождливою зимнею ночью? Но въ августѣ, въ восемь часовъ утра, въ такой прекрасный день и такими добрыми присяжными... невозможно! И глаза мои снова занялись хорошенькимъ жолтымъ цвѣточкомъ на солнцѣ.
Вдругъ, президентъ, ждавшiй только авдоката, пригласилъ меня встать. Солдаты сдѣлали на караулъ; какъ-будто отъ электрической искры, все собранiе вдругъ встало. Какая-то незначущая фигурка, сидѣвшая за столомъ пониже трибунала [это я думаю, былъ грефье -- секретарь суда ], стала говорить и прочла приговоръ, произнесеный присяжными въ мое отсутствiе. Холодный потъ выступилъ изъ всѣхъ моихъ членовъ. Я прислонился къ стѣнѣ, чтобъ не упасть.
-- Адвокатъ, не имѣете-ли вы чего-нибудь сказать насчетъ приложенiя наказанiя? спросилъ президентъ.
Я бы, кажется, тутъ все сказалъ, но ничего не пришло мнѣ въ голову. Языкъ мой прильнулъ къ гортани.
Защитникъ всталъ.
Я понялъ, что онъ будетъ стараться смягчить приговоръ присяжныхъ и, вмѣсто произнесенной ими пѣсни, выставить на видъ другую, ту самую, которая недавно такъ меня возмутила.
Видно, негодованiе во мнѣ было слишкомъ сильно, что проступило сквозь тысячи ощущенiй, овладѣвшихъ моими мыслями. Мнѣ захотѣлось громко повторить ему то, что уже я сказалъ: лучше въ тысячу разъ смерть! но у меня захватило дыханiе, и я могъ только грубо остановить его за руку и закричать съ судорожною силой: Нѣтъ!
Генеральный прокуроръ возражалъ адвокату, а я слышалъ его съ безсмысленнымъ довольствомъ. Потомъ судьи вышли, потомъ снова вошли, и президентъ прочелъ мнѣ приговоръ.
-- Осужденъ на смерть! сказала толпа, и въ то время какъ меня уводили, весь этотъ народъ устремился вслѣдъ за мною съ шумомъ разрушающагося зданiя. Я же, я шолъ, опьянѣлый и обезумѣвшiй. Переворотъ совершился во мнѣ. До смертнаго приговора я чувствовалъ, что дышалъ, жилъ, трепеталъ въ той же средѣ, что и другiе люди; теперь же, я ясно увидѣлъ какой-то заборъ между мною и мiромъ. Ничто уже не являлось мнѣ такимъ-же, какъ прежде. Широкiя, свѣтлыя окна, яркое солнце, чистое небо, прерасный цвѣточекъ, все стало бѣловато и блѣдно, все приняло цвѣтъ савана. Въ людяхъ, женщинахъ, дѣтяхъ, толпившихся на моей дорогѣ, мнѣ вдругъ стало казаться что-то призрачное.