Чорная и грязная карета съ рѣшотками у оконъ ждала меня у лѣстницы. Влѣзая въ нее, я случайно взглянулъ на площадь. -- Приговоренный къ смерти! кричали прохожiе, бросаясь къ каретѣ. -- Сквозь туманъ, который теперь застилъ мнѣ всѣ предметы, я различилъ двухъ молоденькихъ дѣвушекъ, слѣдившихъ за мною жадными глазами. -- Славно, сказала младшая, хлопая въ ладоши, посмотримъ черезъ шесть недѣль.
III
Приговоренъ къ смерти!... Ну, такъ чтожъ? Мнѣ помнится, я читалъ въ какой-то книгѣ, въ которой и было только хорошаго, что: всѣ безъ исключенiя люди осуждены на смерть, только съ неопредѣленными сроками. Что же особенно измѣнилось въ моемъ положенiи?
Съ той минуты, какъ приговоръ былъ произнесенъ надо мной, сколько умерло людей, прочившихъ себя на долгую жизнь! Сколько предупредило меня, молодыхъ, свободныхъ, здоровыхъ, которые навѣрно разсчитывали посмотрѣть, какъ упадетъ голова моя на Гревской площади! Сколько еще такихъ, которые теперь движутся, дышутъ чистымъ воздухомъ, входятъ и выходятъ по своей волѣ и все-таки отправятся раньше меня!
А потомъ, и то сказать, ужь будто жизнь такъ привлекательна для меня? И въ самомъ-дѣлѣ, мракъ и чорный хлѣбъ тюрьмы, порцiя тощаго бульона, налитаго изъ ушата каторжниковъ; толчки и грубости тюремщиковъ и караульныхъ -- я-же такъ утонченно воспитанъ -- а потомъ, не видѣть человѣческаго существа, которое удостоило-бы меня слова, или къ которому я-бы могъ обратиться съ словомъ; ежеминутно трепетать за то, что самъ сдѣлаешь, или что мнѣ сдѣлаютъ: вотъ почти единственныя блага, которыя палачъ у меня отниметъ.
Ахъ! Все-таки, это ужасно!
IV
Чорная карета привезла меня сюда, въ эту отвратительную Бисетру.
Издали это зданiе, пожалуй, не безъ нѣкотораго величiя: оно вытянулось на вершинѣ холма и на извѣстномъ разстоянiи сохраняетъ кое-что изъ своего прежняго великолѣпiя, смотритъ королевскимъ замкомъ. Но по мѣрѣ вашего приближенiя, дворецъ стновится мазанкой. Обитые зубцы оскорбляютъ глазъ.
Какая-то дрянь и бѣдность тяготѣетъ надъ этими королевскими фасадами: скажешь, пожалуй, что стѣны заразились проказой. Ни оконныхъ переплетовъ, ни стеколъ въ окнахъ; однѣ толстыя желѣзныя рѣшотки, къ которымъ тамъ и сямъ прилипо блѣдное лицо каторжнаго или сумашедшаго.