Каторжникъ движется, ходитъ, чувствуетъ, -- видитъ, наконецъ, солнце.
XXX
Опять пришелъ священникъ.
У него сѣдые волосы, взглядъ кроткiй и ласковый; доброе и почтенное лицо: это въ самомъ-дѣлѣ премилый и предобрый человѣкъ. Ныньче утромъ, я самъ видѣлъ, какъ онъ роздалъ заключеннымъ всѣ деньги изъ своего кошелька. Отчего же въ его голосѣ нѣтъ ничего, что бы двигало и само двигалось? Отчего онъ и до-сихъ-поръ еще ничего не сказалъ мнѣ, чтР затронуло бы во мнѣ умъ или сердце?
Ныньче утромъ я былъ самъ не свой. Я едва слышалъ, чтР онъ говорилъ мнѣ. Однакожъ мнѣ показалось, что слова его были безполезны, и я оставался равнодушенъ: они скользили, какъ этотъ холодный дождь по этому стеклу.
И все же, когда онъ сейчасъ вошолъ ко мнѣ, его видъ показался мнѣ такимъ-прiятнымъ. Между всѣми этими людьми, сказалъ я самъ себѣ, это единственный человѣкъ, который еще остался для меня человѣкомъ. И я горячо сталъ жаждать добрыхъ и утѣшительныхъ словъ.
Мы оба сѣли, онъ на стулѣ, я на постелѣ. Онъ сказалъ мнѣ: сынъ мой!... Сердце открылось во мнѣ отъ этого слова. Онъ продолжалъ:
-- Сынъ мой, вѣрите ли вы въ Бога?
-- Да, батюшка, отвѣчалъ я.
-- Вѣрите ли вы въ святую церковь, католическую, апостолическую и римскую?