Я успѣлъ разглядѣть только съ лѣвой стороны за рѣкою, Нотрдамскую башню, скрывавшую собою другую. Это та, что съ флагомъ. На ней было много народу и оттуда, должно быть, хорошо видно.
А телѣга ѣхала, все ѣхала, а лавки проходили, а вывѣски мелькали, писанныя, рисованныя, позолоченныя, а чернь хохотала и топталась въ грязи, и я отдался чужой волѣ, какъ заснувшiй отдается грезамъ.
Вдругъ, рядъ лавокъ, занимавшихъ глаза мои, прекратился на углу площади; голосъ толпы сталъ громче, рѣзче, радостнѣе; телѣга вдругъ остановилась, и я чуть-было не ткулся носомъ на доски. Священникъ поддержалъ меня. -- Ободритесь! шепнулъ онъ мнѣ. Тогда къ задку телѣги приставили лѣстницу; онъ подалъ мнѣ руку, я сошолъ, потомъ сдѣлалъ шагъ, потомъ повернулся, чтобъ сдѣлать другой и не могъ. Между двухъ фонарей набережной я увидѣлъ страшную вещь.
О, это была дѣйствительность.
Я остановился, какъ-будто уже оглушонный ударомъ.
-- Я имѣю сдѣлать послѣднее признанiе! закричалъ я слабымъ голосомъ.
Меня привели сюда.
Я потребовалъ, чтобъ меня оставили написать духовное завѣщанiе. Они развязали мнѣ руки, но веревка здѣсь, наготовѣ, а остальное внизу.
XXLI
Судья, коммисаръ, чиновникъ какой-то, кто-то въ этомъ родѣ, пришолъ ко мнѣ. Я сталъ просить у него помилованiя, простирая къ нему руки и валяясь въ ногахъ его. Онъ спросилъ меня съ зловѣщей улыбкой, въ этомъ ли собственно заключалось то, что я хотѣлъ сообщить ему.