На самой срединѣ того же Pont-au-Change, который, не смотря на ширину, былъ такъ запружонъ народомъ, что мы едва двигались, ужасъ обуялъ меня. Я сталъ бояться (послѣднее тщеславiе), что упаду въ обморокъ.
Тогда я сталъ развлекать себя, чтобъ быть слѣпымъ и нѣмымъ ко всему, исключая священника, слова котораго, поминутно прерываемыя шумомъ, были едва слышны.
Я взялъ распятiе и приложилъ къ нему: -- Сжалься надо мной, о мой Боже! сказалъ я и старался совершенно уйти въ эту мысль.
Но каждый толчокъ тряской телѣги будилъ меня. Потомъ, вдругъ, мнѣ стало страшно-холодно. Дождь проникалъ мое платье и смачивалъ мнѣ голову сквозь коротко-обстриженные волосы. -- Вы это отъ холода дрожите, сынъ мой? спросилъ священникъ. -- Да, отвѣчалъ я. Охъ, не отъ одного холода.
При поворотѣ съ моста, женщины жалѣли меня за мою молодость.
Мы поѣхали по роковой набережной. Я начиналъ уже ничего не видѣть, ничего не слышать. Всѣ эти голоса, эти головы у оконъ, у дверей, у рѣшотокъ, лавокъ, на фонаряхъ; эти зрители, жадные и жестокосердые; эта толпа, въ которой всѣ меня знали, а я никого не зналъ; эта дорога мощеная и стѣны облицованныя человѣческими лицами... Я опьянѣлъ, одеревенѣлъ, обезумѣлъ. Невыносима тяжесть такого множества остановившихся на васъ взглядовъ.
Я качался на скамьѣ, не обращая даже вниманія на священника и на распятіе.
Среди окружившаго меня шума, я не отличалъ болѣе криковъ состраданiя отъ криковъ радости, смѣха отъ сожалѣнiй, голосовъ отъ шума -- все это сливалось для меня въ одинъ общiй гулъ, который раздавался въ головѣ моей, какъ мѣдное эхо.
Глаза мои машинально читали вывѣски.
Разъ, меня взяло странное любопытство повернуть голову и посмотрѣть къ чему я приближался. Это была послѣдняя бровада духа. Но тѣло отказалось: шея какъ-будто окаменѣла у меня, какъ-будто заранѣе умерла.