На этомъ же самомъ мѣстѣ, пикетъ, ждавшiй насъ, присоединился къ поѣзду.
Шляпы долой! шляпы долой! кричали вмѣстѣ тысячи ртовъ. -- Какъ для короля.
Тогда я горько захохоталъ и сказалъ священнику: -- у нихъ шляпы, а у меня голову.
ѣхали шагомъ.
Цвѣточная набережная благоухала; день былъ рыночной. Купцы оставили для меня свои букеты.
Напротивъ, не много ближе четыреугольной башни, образующей уголъ дворца, есть трактиры, антресоли которыхъ были полны зрителями, чрезвычайно довольными своими хорошими мѣстами; особенно женщины. День ныньче хорошiй у трактирщиковъ.
Нанимали столы, стулья, помосты, телѣги. Все гнулось подъ зрителями. Продавцы человѣческой крови оглушали криками: -- кто хочетъ мѣсто? -- Бѣшенство овладѣло мною. Я хотѣлъ закричать имъ: кто хочетъ мое?
А телѣга все ѣхала да ѣхала. На каждомъ шагу толпа распадалась сзади нея, и я видѣлъ собственными помутившимися глазами, какъ она снова сходилась въ кучи на другихъ мѣстахъ моего пути.
При въѣздѣ на Pont-au-Change, я случайно оглянулся назадъ съ правой стороны. Взглядъ мой остановился на противоположной набережной, и, по-верхъ домовъ, на башнѣ чорной, уединенной, утыканной скульптурными украшенiями, на вершинѣ которой я увидѣлъ въ профиль два каменныя чудовища. Не знаю, зачѣмъ спросилъ я у священника, что это за башня. Saint-Jacques-la-Boucherie, отвѣчалъ палачъ.
Не знаю, отчего, но не взирая на сумерки и частый и бѣловатый дождь, который стоялъ въ воздухѣ, какъ гигантская паутина, ничто, никакая подробность не ускользнула отъ меня. Каждая изъ нихъ приносила мнѣ свою пытку. Не выразишь словами моихъ ощущенiй.