-- Гм! Вот парочка-то! Сразу видно: что у одного написано прямо на роже, то у другого таится в душе!
Или же кучка школяров, игравших в камешки, разом поднималась при их появлении и встречала их свистками и какою-нибудь насмешкою на латинском языке, вроде, например, следующей: "Eia, eia! Claudus cum claudo" [ Игра слов; "Ура, ура! Клод и хромой" (лат.) ].
Чаще всего священник и звонарь даже не замечали этих оскорблений. Чтобы расслышать все эти любезности, Квазимодо был слишком глух, а Клод -- слишком погружен в свои размышления.
Книга пятая.
I. Abbas beati Martini
[ Аббат блаженного Мартина (лат.) ]
Отава Клода Фролло разнеслась далеко. Ей он был обязан случившимся вскоре после того, как он отказался принять госпожу де Боже, посещением, надолго сохранившимся в его памяти. Дело было вечером. Клод только что вернулся после вечернего богослужения в свою келью в монастыре собора Богоматери. В этой келье не было ничего странного или таинственного, если не считать несколько стоявших в углу склянок, наполненных каким-то подозрительного вида порошком, напоминавшим алхимические снадобья. Правда, кое-где на стенах виднелись надписи, но это были просто научные сентенции или благочестивые изречения, заимствованные у вполне благонадежных авторов. Усевшись при свете медного трех-свечника перед столом, на котором стоял большой ящик с рукописями, и опершись локтем на раскрытую книгу Гонория Отенского "De praedestinatione et libero arbitrio"["О предназначении и свободной воле" (лат.) ], архидьякон в глубокой задумчивости перелистывал большой печатный фолиант, только что принесенный им с собою. Других печатных книг у него в этой келье не было.
Его задумчивость была прервана стуком в дверь.
-- Кто там? -- крикнул ученый радушным тоном голодной собаки, которой помешали как раз в то время, когда она хотела приняться за кость.
-- Ваш друг, Жак Куаксье, -- раздалось за дверью. Архидьякон поднялся и отпер дверь.