-- Кстати, как здоровье вашего царственного больного? -- продолжал архидьякон.
-- Он плохо вознаграждает своего врача, -- отвечал медик, искоса взглянув на своего спутника.
-- Вы находите, кум Куаксье? -- проговорил последний. Эти слова, сказанные тоном удивления и упрека, заставили архидьякона пристальнее взглянуть на незнакомца, которого до этой минуты он наблюдал только украдкою, хотя и довольно внимательно. Не имей он тысячи причин сохранять добрые отношения с доктором Жаком Куаксье, этим всемогущим медиком короля Людовика XI, он ни за что не принял бы его в обществе незнакомой личности. Поэтому лицо его не отличалось особенною приветливостью, когда Жак Куаксье сказал:
-- Кстати, dom Клод, я привел к вам собрата, который хотел видеть вас, прослышав о вашей славе.
-- Так этот господин тоже служитель науки? -- спросил архидьякон, устремляя проницательный взгляд на незнакомца, из-под нависших бровей которого сверкнул не менее острый и недоверчивый взор. Насколько можно было разглядеть при слабом свете трехсвечника, спутник Жака Куаксье был старик лет около шестидесяти, среднего роста, довольно болезненный и хилый на вид. Профиль его лица, хотя и буржуазного типа, таил в себе что-то строгое и величественное; глаза его из глубоких впадин сверкали огнем, вырывавшимся точно из недр пещеры, а под шапкой, надетой на самый нос, можно было угадать очертания высокого лба, говорившего об одаренности.
Незнакомец сам ответил на вопрос архидьякона.
-- Уважаемый учитель, -- проговорил он внушительным тоном, -- ваша слава дошла до меня, и я пожелал с вами посоветоваться. Я -- небогатый провинциальный дворянин и всегда с величайшим почтением отношусь к людям науки... Но вы еще не знаете моего имени. Мое имя -- кум Туранжо.
"Странное имя для дворянина!" -- подумал архидьякон, в то же время чувствуя, что перед ним сильная и незаурядная личность.
Чутьем своего выдающегося ума он угадывал такой же ум и под отделанной мехом шапкою кума Туранжо. По мере того как он пристальнее всматривался в эту полную достоинства фигуру, ироническая усмешка, вызванная на его собственном угрюмом лице присутствием Жака Куаксье, постепенно исчезала, как исчезает вечерняя заря на ночном небе. Мрачный и молчаливый, он уселся опять в свое глубокое кресло, привычно облокотился на стол и подпер лоб рукою. После нескольких минут раздумья он знаком пригласил своих посетителей сесть и произнес, обращаясь к куму Туранжо:
-- Вы желаете посоветоваться со мною, сударь, -- но о чем же?