Подождали одну, две, три, пять минут, четверть часа -- представление не начиналось. Эстрада оставалась по-прежнему пустой, сцена -- немой. Нетерпение начало сменяться гневом. Послышались недовольные возгласы -- правда, еще негромкие -- и сдержанный гул голосов: "Мистерию! Мистерию!" Возбуждение росло. Буря, пока еще вызывавшая лишь ропот, готова была разразиться каждую минуту. Первая искра вспыхнула благодаря Жану де Мулену.
-- Мистерию, и к черту фламандцев! -- крикнул он во всю силу своих легких, обвившись, как змея, вокруг капители.
Толпа захлопала в ладоши.
-- Мистерию! -- заревела она. -- Ко всем чертям Фландрию!
-- Начинайте мистерию, и сию же минуту! -- продолжал студент. -- А не то мы взамен представления повесим судью!
-- Верно, верно! -- подхватила толпа. -- А для начала повесим его сержантов.
Поднялся страшный шум и крики. Несчастные сержанты побледнели и переглянулись. Толпа надвигалась на них, того и гляди, рухнет легкая деревянная балюстрада, отделяющая их от зрителей.
Минута была критическая.
-- Вздернуть их! Вздернуть! -- кричали со всех сторон. Вдруг ковер, закрывавший вход в одевальную, откинулся, и показался человек, один вид которого усмирил толпу и, словно по волшебству, превратил ее гнев в любопытство.
-- Тише! Тише! -- раздались отовсюду голоса. Вошедший неуверенно и боязливо шел по площадке, ежеминутно кланяясь. И чем ближе он подходил к краю, тем ниже становились его поклоны и тем больше были они похожи на коленопреклонение.