В одном месте король пожал плечами:
-- Клянусь Пасхой! Король сицилийский запечатывает свои письма желтым воском, как король Франции. Мы, может быть, напрасно допускаем это. Наш любезный кузен, герцог Бургундский, никому не давал герба с червленым полем. Величие царственных родов поддерживается неприкосновенностью привилегий. Запиши это, кум Оливье.
-- Ого! -- воскликнул он в другом месте. -- Какое длинное послание! Чего хочет от нас наш брат император? -- Он пробежал послание, прерывая чтение восклицаниями: -- Правда, немцы так многочисленны и сильны, что едва веришь этому!.. Но не надо забывать поговорки: нет графства прекраснее Фландрии, нет герцогства прекраснее Милана и нет королевства лучше Франции... Не так ли, господа фламандцы?
На этот раз и Коппеноль поклонился с Гильомом Римом: патриотизм чулочника был польщен. Последняя депеша заставила Людовика XI нахмуриться.
-- Это что? Жалобы и недовольство нашими гарнизонами в Пикардии? Оливье, напиши немедленно маршалу Руо... что дисциплина падает... что вестовые кавалеристы, служащие в войске по призыву дворяне, вольные стрелки и швейцарцы наносят бесконечный вред крестьянству... Что солдаты, не довольствуясь тем, что находят в домах землевладельцев, принуждают их палкою и плетью отправляться в город за вином, рыбой, сластями и другими предметами роскоши... Что король знает об этом, что мы намереваемся оградить наш народ от поборов, грабежей и насилий... Что такова наша воля! И что, кроме того, нам не угодно, чтобы всякие менестрели, цирюльники, денщики одевались, как князья, в бархат, шелковые материи и носили золотые перстни... Что подобное тщеславие ненавистно Богу... Что мы сами, хотя и дворчлин, довольствуемся суконным кафтаном по шестнадцати су за парижский локоть... Что хамы могут, следовательно, тоже снизойти до сукна... Предпишите и прикажите!.. Господину Руо, нашему другу... Хорошо!
Он продиктовал это письмо громко, твердым, отрывистым тоном. В ту минуту, как он его кончил, дверь отворилась и появилось новое лицо, бросившееся в комнату с криком:
-- Государь! Государь! Парижская чернь бунтует!
Строгое лицо Людовика исказилось. Но это внешнее волнение исчезло, как молния. Он сдержался и сказал со спокойной строгостью:
-- Что это вы так врываетесь, кум Жак?
-- Государь! Бунт! -- ответил, еле переводя дух, кум Жак Король, встав с места, грубо взял его за плечо и со сдержанным гневом, искоса поглядывая на фламандцев, сказал ему на ухо так, что тот один мог слышать: