Тут мысли его внезапно приняли другой оборот, и он прибавил, хлопнув себя по лбу:
-- Не понимаю, что они хотели сказать сегодня утром своей "Эсмеральдой"!
Он хотел ускорить шаг, но в третий раз что-то или, вернее, кто-то преградил ему путь. Это был слепой, с еврейским лицом, низенький и бородатый, которого вела на поводу большая собака. Он размахивал вокруг себя палкой и, услыхав шаги Гренгуара, прогнусил с венгерским акцентом:
-- Facitote caritatem [Сотворите милостыню (лат.)].
-- Слава богу! -- сказал Гренгуар. -- Хоть один говорит по-человечески. Должно быть, я кажусь очень добрым, если у меня просят милостыню, несмотря на мой тощий кошелек... Любезный друг, -- прибавил он, обращаясь к слепому, -- я на прошлой неделе продал свою последнюю рубашку, или, говоря на языке Цицерона, так как никакого другого ты, по-видимому, не понимаешь, vendidi hebdomade nuper transita meam ultimam chemisam.
Сказав это, он повернулся спиной к нищему и пошел дальше. Но слепой ускорил шаг и не отставал от него; в то же время параличный и безногий стали догонять Гренгуара, громко стуча по мостовой своими костылями и чашками для сбора подаяний. Потом они все трое, спотыкаясь и ковыляя, пошли за бедным поэтом и затянули свою песенку:
-- Caritatem! -- начинал слепой.
-- La buona mancia! -- подхватывал безногий.
-- Un pedaso de pan! -- заканчивал музыкальную фразу параличный.
Гренгуар заткнул уши.