Слушая эти короткие фразы, которые, по мере того как королем овладевал гнев, становились все отрывистее, Гренгуар испугался и начал оправдываться.
-- Прошу извинения у вашего величества, -- сказал он. -- Я говорил не по-еврейски, а по-латыни.
-- Повторяю тебе, что я не жид! -- в ярости воскликнул Клопен. -- Я велю тебя повесить, отродье синагоги! Вместе вон с тем коротышкой-жиденком, который стоит рядом с тобою. Впрочем, его, наверное, скоро пригвоздят к прилавку, как фальшивую монету.
Говоря это, он показал пальцем на низенького, бородатого еврея, надоедавшего Гренгуару своим facitote caritatem [Подайте милостыньку]. He зная никакого другого языка, еврей с удивлением смотрел на тунского короля, не понимая, чем мог вызвать его гнев.
Наконец его величество Клопен несколько успокоился.
-- Итак, плут, ты хочешь поступить в воровскую шайку? -- спросил он поэта.
-- Да, хочу, -- отвечал тот.
-- Одного желания еще мало, -- угрюмо проговорил Клопен. -- От него не прибавится ни одной луковицы в супе, оно хорошо только для рая. А рай и арго -- вещи разные. Чтобы быть принятым в шайку, ты должен доказать, что годен на что-нибудь, и для этого обыскать чучело.
-- Я обыщу кого угодно, -- отвечал Гренгуар.
Клопен сделал знак. Несколько человек вышли из круга и через минуту вернулись, неся два столба. Эти столбы заканчивались двумя деревянными подпорками, на которых они держались прочно и крепко, когда их поставили на землю. Верхние концы столбов соединили поперечной перекладиной, так что вышла прехорошенькая переносная виселица. Гренгуар имел удовольствие видеть, как она в одну минуту воздвиглась перед ним. Все было налицо, даже петля, грациозно качавшаяся под перекладиной.