На столе видны были компас и связка реестров и записных книг: то были, конечно, компас "Дюранды" и судовые бумаги, отданные Клубеном Эмбранкаму и Тангрулю перед отправлением шлюпки, -- величественное самоотвержение человека, спасающего даже связки старой бумаги в минуту своей смерти. Снова какой возвышенный пример самоотвержения.
Все единодушно удивлялись Клубену; но, впрочем, все в один голос уверяли, что он должен был спастись. Кутер "Шильтьель" пришел через несколько часов после "Кашмира"; с этим кутером получены были последние известия. Он провел двадцать четыре часа в одних водах с "Дюрандой". Он лежал в дрейфе во время тумана и лавировал во время бури. Хозяин "Шильтьеля" был тут, между присутствовавшими.
В ту минуту, когда вошел Жилльят, этот судохозяин окончил свой рассказ месс Летьерри. Его рассказ был настоящим рапортом. Под утро шторм утих, и когда ветер несколько улегся, то хозяин "Шильтьеля" услышал мычанье в открытом море. Этот звук, раздавшийся среди волн, удивил его; он направился в ту сторону и увидел "Дюранду" в скалах Дуврских. Штиль был достаточен, так что он мог подойти. Он окликнул остов судна. Ответом ему было только мычанье быков, тонувших в трюме. Хозяин "Шильтьеля" был уверен, что на "Дюранде" не оставалось никого. Остов был еще очень крепок, и, какова бы ни была сила шторма, Клубен мог провести там ночь. Его там не было, значит, он был спасен. Несколько шлюпок и люгеров, из Гранвиля и из С<ен->Мало, высвободившись из-под тумана, без всякого сомнения, должны были накануне вечером пройти довольно близко от скалы Дуврской. Один из них, очевидно, принял капитана Клубена. Надобно помнить, что шлюпка "Дюранды", отчаливая от разбитого судна, была полна, что она должна была подвергнуться многим опасностям, что лишний человек был ей не под силу и мог ее опрокинуть и что такова была главная причина, побудившая Клубена остаться на остове; но, исполнив свою обязанность, он при появлении спасительного судна, конечно, не задумался спастись. Можно быть героем, но не глупцом. Самоубийство было бы тем нелепее, что Клубен невинен в гибели "Дюранды". Виноват во всем Тангруль, а не Клубен. Все это было убедительно; и все ждали с минуты на минуту появления Клубена.
Что касается "Дюранды", то приходилось покориться судьбе: бедствие было неисправимо. Хозяин "Шильтьеля" присутствовал при последней сцене крушения. Очень острый отрог, на котором "Дюранда" была как бы пригвождена, крепко держал ее во всю ночь и сопротивлялся порыву бури, как бы желая сберечь остов для себя; но утром в ту минуту, когда "Шильтьель", убедившись, что спасать некого, хотел удалиться от "Дюранды", нашел один из тех валов, которые можно назвать последними вспышками гнева бури. Этот вал неистово приподнял остов, сорвал его со скалы и с быстротой и правильностью пущенной стрелы бросил его между обеими скалами. Послышался "дьявольский треск" -- говорил судохозяин. "Дюранда", выброшенная валом, врезалась в промежуток между обеими скалами до мильшпангоута. Она была опять пригвождена, но крепче, нежели на подводной скале. Она должна была остаться там, между небом и землей, и быть жертвой всех ветров и всего моря.
По словам экипажа "Шильтьеля", "Дюранда" была уже размозжена до трех четвертей своего корпуса. Она, очевидно, пошла бы ко дну ночью же, если бы подводный камень не удержал ее. Хозяин "Шильтьеля" рассматривал остов в свою подзорную трубу. Он сообщил с точностью моряка подробности бедствия: шканцы штирборта были продавлены; мачты сломаны; у парусов отпороты лик-тросы; вант-путенсы почти все оборваны; окно в крышке над люком камеры раздавлено падением рея; косые ванты разбиты от траверса грот-мачты до верхней части кормы; свод камбуса продавлен; стапели шлюпок сдвинуты; древко руля сломано, бейфуты сорваны, обвесы срезаны, битеньги снесены, кроспица разбита, рыбина отодрана, ахтерштевен сломан. Что касается до крана для поднятия грузов, привинченного к мачте на баке, то от него не осталось и следа, он был унесен, со стенг-вынтрепом, блоками и цепями. "Дюранда" расхлябалась; теперь вода размоет ее, и через несколько дней от нее не останется ничего.
Однако замечательная вещь, доказывавшая отличное устройство машины: последняя вышла из этой борьбы почти нетронутою. Хозяин "Шильтьеля" уверял, что в "рукоятке" не заметно никакой важной порчи. Мачты корабля не выдержали бури; но труба машины устояла. Железные перила капитанского мостика были только скручены; тамбуры пострадали; клетки были сдавлены; но у колес, по-видимому, не оторвано ни одной лопасти. Машина оставалась невредимой. Таково было мнение хозяина "Шильтьеля". Кочегар Эмбранкам разделял его убеждение. Этот негр, имевший более понятливости, чем многие из белых, был поклонником машины; он поднимал руки и, растопыривая свои все десять черных пальцев, говорил безмолвному Летьерри: "Хозяин, механизм жив".
Так как спасение Клубена казалось достоверным и корпус "Дюранды" был отдан на произвол судьбы, то в разговорах между группами весь вопрос был о машине. В ней принимали участие, как в человеке. Удивлялись ее хорошему поведению.
Мало-помалу эта машина сделалась единственным предметом заботливости.
Вся суть дела заключается в машине. Построить новый корабль можно, а сделать новую машину недостало бы денег, а пуще того -- мастера. Напоминали, что строитель машины умер. Она обошлась в сорок тысяч фунтов. Никто не решится рискнуть таким капиталом ввиду подобной случайности, тем более, что, как оказалось теперь, пароходы погибают, подобно другим кораблям; нынешний случай с "Дюрандой" уничтожил ее прежние успехи. Однако прискорбно думать, что в настоящую минуту этот механизм еще цел и невредим и что не пройдет пять-шесть дней, как он уже будет, вероятно, разломан в куски, подобно кораблю. Пока он существует, еще дело можно поправить. Одна только потеря машины была бы незаменима. Надо спасти машину.
Спасти машину, легко сказать. Но кто возьмется за это? Разве это возможно? Если была когда-нибудь мечта неисполнимая и безумная, то именно эта: спасти машину, засевшую на Дуврах. Послать судно и экипаж для работы на эти скалы было бы нелепо: об этом не следовало и думать. В первый же шторм якорные цепи были бы подточены вершинами подводных скал, и судно разбилось бы об утес. Это значило бы послать другое крушение на помощь первому. В своего рода пещере, на верхней площадке, где, по преданию, укрывался несчастный, умерший с голода, едва было места для одного человека. И так для спасения этой машины надобно было бы, чтоб один человек отправился к Дуврским скалам, чтобы он отправился туда один, один в это море, в эту пустыню, на расстоянии пяти миль от берега, один среди всех ужасов. Да и как приступить ему к спасению машины? Он должен быть, в таком случае, не только матросом, но и кузнецом. Да и среди каких испытаний? Человек, который покусился бы на это, был бы больше чем герой. Он был бы глупец: в некоторых предприятиях, несообразных, где необходимы, по-видимому, нечеловеческие усилия, храбрость может быть превзойдена только безумием. Да и, наконец, пожертвовать собою старому железному хламу -- не безрассудно ли? Нет, никто не пошел бы к Дуврским скалам. Надо было отказаться от машины, как и от всего остального. Спаситель, нужный для этого, не явился бы. Где найти такого человека?