Тут п<р>оявилось все превосходство изобретения Жилльята.
Пока машина "Дюранды", отделенная от кузова, спускалась к "Пузану", "Пузан" стал подниматься к машине. Остов парохода и спасительная лодка, помогая друг другу взаимно, шли навстречу друг другу, избавляясь таким образом от половины пути.
Прилив, поднимаясь втихомолку между двумя Дуврами, поднимал и барку и подвигал ее к "Дюранде". Прилив был порабощен. Океан сделался частью механизма.
Поднимающаяся волна поднимала и бот полегоньку, осторожно, как будто бы он был фарфоровый.
Волна не колыхалась, тали передвигались ровно и спокойно. То было странное сопоставление всех сил порабощенной природы.
Сближение совершилось в молчании и с каким-то подобострастием перед человеком. Стихия получала приказания и исполняла их.
Почти в тот же момент, когда прилив перестал подниматься, канаты перестали спускаться. Блоки остановились быстро, но без сотрясения. Машина, как остановленная рукой, села на "Пузана" неподвижно и прочно. Дно ее легло всеми четырьмя углами на киль.
Дело было сделано.
Жилльят посмотрел в недоумении.
Беднягу не избаловало счастье. Тут его ошеломило наплывом громадной радости. Он чувствовал, что все его члены погнулись; и перед моментом торжества его, до сих пор не знавшего смущения, -- проняла дрожь.